Специфика исторического познания

К. Поппер различает обобщающие науки (теоретические), интересующиеся универсальными законами (физика, биология, социология и т.д.), и исторические, интересующиеся конкретными, специфическими событиями.

Соответственно альтернативой объективному закону, представляющему высшую форму естественнонаучного знания, оказывается смысл истории. «Познание социально-исторического мира не может подняться до уровня науки путем применения индуктивных методов естественных наук. …Историческое познание не имеет своей целью представить конкретное явление как случай, иллюстрирующий общее правило …Идеалом здесь должно быть понимание самого явления в его однократной и исторической конкретности»^[184]. Другими словами, мы встречаемся с противоположностью генерализирующего (естественнонаучного) и индивидуализирующего (исторического) путей познания мира. К. Поппер подчеркивает, что как не может быть никаких исторических законов, так нет и унифицирующих теорий. В истории постоянно возникает проблема неисчерпаемости предмета исследования^[185]. Лишь в том случае, когда история рассматривается «частично», то есть как история политической власти, либо история экономических отношений, либо история технологии, возможно создание теории.

С этим же связана и проблема выделения существенного. В генерализирующих науках существенное совпадает с общим. Соответственно в естествознании всякий объект рассматривается как экземпляр общего родового понятия, и с этой точки зрения объекты естествознания взаимозаменяемы. В индивидуализирующем познании существенное связывают с ценностью. Культурная ценность определяет выбор исторически значимого - таков принцип исторического мышления. «Исторически важным и значительным считается не только то, что способствует, но и то, что мешает реализации культурных благ»^[186]. (Заметим, что это в определенной мере аналогично тому, что под биологически значимым понимают как то, что способствует, так и то, что препятствует реализации потребностей организма.)

Ту же самую мысль о противопоставлении систематики природы физиогномике истории, о противоположности науки, вырабатывающей представления об общем, и исторического познания, связанного с постижением индивидуального, высказывает О. Шпенглер, понимая историческое познание как искусство портрета, перенесенное в духовную сферу, когда требуется глаз художника, способный разглядеть за конечным - бесконечное^[187].

В историческом познании возможна лишь индивидуализация, тогда как в научном - генерализация. Основной категорией исторической логики оказывается индивидуальная тотальность^[188], которая представляет собой исторически значимое жизненное целое. Как определить эту значимость? Г. Риккерт соотносит исторически значимое с общезначимостью культурной ценности, понимая под ней то, что признано либо всеми людьми вообще, либо всеми членами культурного общения^[189]. Такими индивидуальными тотальностями являются индивиды, коллективные индивидуальности, культуры; все они обладают признаками однократности, исконности.

Таким образом, если идеал исторического познания - не представить конкретное явление как частный случай, но - понять его в однократности и исторической конкретности, то возникает проблема интерпретации истории, так как открытие законов здесь невозможно. То, что претендует на роль исторической теории, суть общие интерпретации. «Интерпретации важны потому, что они выражают определенные точки зрения Ведь у каждого поколения есть свои трудности и проблемы, свои собственные интересы и свои взгляды на исторические события, и, следовательно, каждое поколение вправе воспринимать историю по-своему, интерпретировать ее со своей точки зрения, которая дополняет точку зрения предшествующих поколений. В конечном счете мы изучаем историю для того, чтобы удовлетворить свои интересы и, по возможности, понять при этом свои собственные проблемы»^[190].

Необходимость интерпретации истории приводит к так называемому критическому типу истории: «Человек должен обладать и от времени до времени пользоваться силой разбивать и разрушать прошлое, чтобы иметь возможность жить дальше; этой цели достигает он тем, что привлекает прошлое на суд истории, подвергает последнее самому тщательному допросу и, наконец, выносит ему приговор; но всякое прошлое достойно того, чтобы быть осужденным - ибо таковы уж все человеческие дела: всегда в них мощно сказывались человеческая сила и человеческая слабость»^[191]. О том же пишет и Э. Кассирер: «Историческое знание есть ответ на определенные вопросы, ответ, который может дать прошлое; но сами вопросы порождены и продиктованы настоящим - нашими настоящими интеллектуальными интересами, равно как и современной нравственной жизнью и социальными потребностями». Поэтому «задача истории заключается не только в том, чтобы познакомить нас с прошлой жизнью, но чтобы истолковать ее для нас»^[192].

Об особенностях исторического знания и о творческой роли разума в его разработке размышлял Гегель, различая три вида историографии: первоначальную, рефлективную, философскую историю. Первоначальные историки описывают современную им действительность; «то, что существует и живет в окружающей их среде, составляет их существенное содержание; образованность автора и культура, выражающаяся в тех фактах, излагая которые он создает свои произведения, дух автора и дух тех действий, о которых он повествует, тождественны»^[193]. В рефлексивной истории требуется применение абстракций. «Такая история, которая задается целью дать обзор продолжительных периодов или всемирной истории, должна в самом деле отказаться от индивидуального изображения действительности и прибегать к сокращенному изложению путем применения абстракций, - это сокращение производится не только в том смысле, что пропускаются события и действия, но и в том смысле, что мысль резюмирует богатое содержание»^[194]. Рефлективная история может быть описанием не только современных историку событий, но и относиться к прошлому. «Когда мы имеем дело с прошлым и занимаемся далеким от нас миром, духу открывается такое настоящее, которое, являясь собственно деятельностью духа, вознаграждает за его усилия. События различны, но общее и внутреннее в них, их связь едины. Это снимает прошлое и делает события современными. Таким образом, прагматические рефлексии при всей их абстрактности в самом деле являются современностью, и благодаря им повествования о прошлом наполняются жизнью сегодняшнего дня. От духа самого автора зависит, будут ли такие рефлексии в самом деле интересны и жизненны»^[195]. Особый характер имеет философская история, поскольку здесь «ссылка на мышление может показаться недостаточной, так как в истории мышление подчинено данному и сущему, основано на нем и руководится им, философии же, наоборот, приписываются самостоятельные мысли, которые умозрение порождает из самого себя, не принимая в расчет того, что есть Но единственною мыслью, которую привносит с собой философия, является та простая мысль разума, что разум господствует в мире, так что, следовательно, и всемирно-исторический процесс совершался разумно»^[196].

Признавая, таким образом, творческое отношение человеческого разума к истории, мы понимаем историческое знание как интерпретацию. Однако не рискуем ли мы при этом утратить какую бы то ни было стабильность исторического знания, коль скоро соотносим его с исторически конкретной точкой зрения поколения? По-видимому, недоумение рассеется, если подчеркнуть, что речь идет об особом типе отношения к истории - о философии истории, которая, будучи философией, неизбежно является и мировоззрением, а значит, определяет самосознание человека, его ценности и позицию по отношению к историческому целому, с чем и связано представление о «культурном синтезе современности». Культурный синтез современности – это выражение человеческого стремления к развитию исторической жизни. Он означает «направленность на создание долженствующего быть в современности». «...Каждое исторически мыслящее время должно толковать, исходя из своей позиции, смысловое единство целого как включающее собственную позицию или ведущее к ней как к цели Мыслящий историк вводит подобной конструкцией собственное настоящее и будущее в целостность смыслового единства человечества и обретает благодаря этому, исходя из целого, то направление развития, которое ему надлежит далее мыслить, исходя из своей собственной позиции»^[197]. Поскольку история - это целостный процесс, постольку «новое понимание прошлого дает тем самым новую перспективу будущего, что, в свою очередь, становится стимулом интеллектуальной и социальной жизни»^[198].

Таким образом, история оказывается «дана» человеку как его история, на основании чего он определяет свое будущее, исходя из своей позиции. Это не что иное, как выражение свободы человека, обретенной в истории и культуре. Однако такие возможности могут оказаться ограниченными самой же культурой. «”Исторический человек”, - читаем у О. Шпенглера, - как понимаю это слово я и как всегда понимали его все великие историки, - это человек пребывающий на пути к своему осуществлению культуры Отсюда вытекает имеющий величайшее значение факт… что человек неисторичен не только перед возникновением культуры, но и вновь делается неисторичен, как только цивилизация оформляется до своего полного и окончательного образа, а тем самым завершается живое развитие культуры, оказываются исчерпанными последние возможности осмысленного существования»^[199]. Речь идет о том, что творческие силы культуры иссякают, когда она достигает стадии цивилизации…