Развитие аристотелевского учения о времени в трудах парижских номиналистов XIV века

Первое, что бросается в глаза при попытке окинуть взором эволюцию аристотелевского учения о времени, - это то, что за два тысячелетия, отделяющие И. Ньютона от Аристотеля, оно испытало на себе все превратности судьбы.

Знакомство Европы с Аристотелем начинается с XII века. Прежде всего на латынь переводятся арабские версии его метафизических и физических произведений, а с XIII века труды Аристотеля начинают переводиться с греческого языка. К четырнадцатому веку философские идеи Стагирита получают в Европе широкую известность и, несмотря на запрет церкви на изучение его "Метафизики" и физических работ, оказывают серьезное влияние на мировоззрение философов, богословов, медиков, астрономов и других образованных людей.

С точки зрения дальнейшего развития аристотелевского учения о времени как мере движения нас особенно интересует процесс формирования в XIV веке понятия "математического времени", которое явилось одним из источников идеи абсолютного времени классической физики.

Формирование понятия "математическое время" именно в XIV веке обусловлено следующими обстоятельствами.

Как мы уже отметили, в XIII веке западноевропейская философия, по сути дела, заново открыла для себя Аристотеля, что сопровождалось, как известно, ожесточенной борьбой между сторонниками Аверроэса (Averroes) (Ибн Рушд /1126-1198/), толковавшими Аристотеля, фактически, с материалистических позиций, и сторонниками "христианизации" Философа, т.е. переосмысления его философии в духе уже сложившейся христианской теологии. Борьба вокруг философских идей Стагирита не могла не затронуть и его представлений о времени. Содержание и перипетии этой борьбы имеют важное значение для более глубокого понимания процесса становления представлений о времени в эпоху Возрождения и Нового времени.

Повышенный интерес в конце средневековья к проблемам времени был обусловлен и тем, что, начиная с конца XIII - начала XIV веков, городские жители Европы в повседневном быту начинают постепенно переходить от неравномерного "сельского" к равномерно текущему "городскому" времени. В этот период в жизни европейского общества существенно возрастает роль городов, мануфактурного производства, усиливаются торговые связи Европы с другими частями света. Все это ведет к тому, что в городах нарушается характерный для средневековья сельский ритм жизни и, в частности, становится все более неудобно пользоваться неравными и постоянно меняющими свою длительность "дневными" и "ночными" часами. Равномерная, не связанная с сельскими работами жизнь городов требует перехода к делению суток на равные часы.

Таким образом, экономическое развитие европейских стран и произошедшие к позднему средневековью социальные сдвиги, изменение в образе жизни городских жителей вызвали потребность в радикальном изменении приемов и методов измерения времени.

Появление механических часов внесло радикальные изменения в практику измерения времени и использования временных категорий как в обыденной жизни, так и в научных исследованиях. Вполне естественно, что переход городских жителей Европы к равномерному "городскому" времени не мог не вызвать интереса образованных людей и тем более философов к проблеме времени и не вызвать среди них оживленных дискуссий. Использование неравных и изменяющихся в течение года "дневных" и "ночных" часов делало невозможным развитие таких наук, которые требовали сколь-либо точного измерения времени. Лишь астрономы, которые не могли обойтись без измерения времени, делили полные сутки на 24 часа, в силу чего они, в отличие от остальных людей, имели равные и не изменяющиеся в течение года часы. При этом в качестве движения, наиболее соответствующего понятию времени, средневековые астрономы и философы-номиналисты XIV века продолжали вслед за Аристотелем рассматривать суточное вращение небесной сферы.

Так, Альберт Саксонский (ум. в 1396 г.) пишет: “Никакое другое движение не является временем в столь же основном значении (ita principaliter), в каком является временем движение неба, ибо никакое другое движение не отвечает в такой же степени основным условиям меры (principales conditiones mensure)” (Цит. по: /Зубов, 1960, с.40/). В качестве "основных условий меры" у средневековых мыслителей, как и у Аристотеля, выступают требования равномерности, общедоступности для наблюдения, а также "простота", понимаемая как наибольшая скорость.

Однако хотя номиналисты XIV века и придерживаются определений Аристотеля или, как образно выразился В.П. Зубов, сохраняют для этих определений "почетное кресло" в своих теориях, тем не менее представление о времени у них претерпевает весьма серьезные изменения, поскольку приходится считаться как с развитием астрономических знаний, так и с усложнением повседневной практики людей, требовавшей использования новых общедоступных методов измерения времени.

Аристотель считал, что он нашел абсолютные "мировые часы" - равномерное суточное вращение восьмой, самой удаленной небесной сферы, или, иначе, "сферы неподвижных звезд". Но уже во II веке до н.э. Гиппархом (ок. 180 или 190 - 125 гг. до н.э.) была открыта прецессия, и таким образом оказалось, что “сфера неподвижных звезд”, помимо суточного вращения, имеет еще медленное прецессионное движение с периодом полного оборота в 26 000 лет. Для того, чтобы объяснить это явление и в то же время сохранить идею равномерного кругового вращения небесных сфер, в общепринятой в средние века аристотелевско-птолемеевской системе мира за видимой "восьмой" небесной сферой помещалась не имеющая на себе никаких небесных тел и, следовательно, невидимая "девятая" сфера, которой и приписывалось равномерное суточное вращение. При этом предполагалось, что равномерное суточное вращение последней, "девятой", сферы передается всем нижележащим сферам, которые, однако, имеют и собственные равномерные движения.

Поэтому философы и астрономы средневековья, рассматривая вслед за Аристотелем время "первого движения" (т.е. суточного вращения "небесной сферы") как наиболее отвечающее основным требованиям, предъявляемым ко времени "в наиболее собственном смысле" (Жан Буридан) или в наиболее "основном значении" (Альберт Саксонский), имеют в виду уже не видимое суточное вращение "восьмой" сферы, а невидимое, но, с точки зрения астрономов и философов средневековья, вполне реальное, равномерное вращение "девятой" сферы.

Но при таком понимании "наиболее истинной" меры времени и движения эта мера оказывается недоступной для большинства людей. И действительно, как указывает Жан Буридан (ок. 1300-ок.-1358), “при измерении движений прибегают в конечном итоге (finaliter) к первому движению, как к первой и наиболее собственной (maxime proprie dictam) мере всех прочих движений”, не простые люди, а астрономы, которые “пользуются при своих расчетах указанным движением [т.е. первичным движением последней движущейся сферы. - В.З.] как временем, основываясь не на чувственном познании (per noticiam sensivitam), а на умственном рассуждении (per ratiocinationem intellectualem), когда хотят узнать положение светил в отношении друг друга и в отношении нас” /Там же, с. 39-40/.

Таким образом, равномерное суточное движение невидимой "девятой" сферы во времена Ж. Буридана осознается уже как чисто мысленный компонент видимого движения "небесной сферы", который определяется астрономами путем математических расчетов. Что же касается простых людей, то они, как отмечает Ж. Буридан, при определении времени, в отличие от астрономов, пользуются такими движениями, которые познаются "путем чувств и воображения". Так, они часто в качестве меры времени используют наиболее явное для чувств видимое движение Солнца, а люди ручного труда нередко “... пользуются своей работой как движением, позволяющим определять время” . “Ведь благодаря тому, - пишет Ж. Буридан, - что они привыкли определять величину произведенной работы, она им хорошо известна (ex consuetudine quantitatis sue operationis est multa eis nota), а потому они часто измеряют ею другие движения, даже движение Солнца. В самом деле: когда они не видят Солнца, то по количеству произведенной работы заключают, что теперь три часа и пора обедать” /Там же, с.41/.

Подобного рода факты имели место и во времена Аристотеля. В частности, как мы уже видели, он ссылается на обычную практику измерения времени величиной пройденного пути. Но Стагирит использует подобные факты лишь как аргумент в пользу измерения времени движением и не придает им самим особого значения. Однако в XIV веке философы уже не могли игнорировать используемые в повседневной жизни методы измерения времени, поскольку то движение, которому приписывали свойства "мировых часов", а именно, равномерное вращение невидимой небесной сферы, оказалось недоступным для большинства людей, а никакого иного столь же равномерного и вместе с тем общедоступного материального процесса, на который можно было бы указать как на единственно правильные "часы", средневековые философы найти не могли. Поэтому номиналисты XIV века оказались вынужденными признать правомерность использования для измерения времени любого движения, доступного для наблюдения.

По мере выявления все более тонких деталей движения небесной сферы для объяснения этого движения оказалось недостаточно девяти сфер, и позднее вводится представление о “десятой” сфере, а во времена Николая Коперника были попытки ввести в картину мира даже “одиннадцатую сферу” /Коперник, 1964, с. 159/. Если учесть, что все эти дополнительные сферы не имели на себе каких-либо небесных тел и их вращение признавалось недоступным для наблюдения, то станет понятно, почему используемое астрономами в качестве "меры всех движений" равномерное "первое движение", т.е. суточное вращение небесной сферы, становится все более абстрактным, все более оторванным от материальных процессов и постепенно начинает осознаваться как некое абстрактное "математическое время".

С крушением геоцентрической картины мира этот процесс должен был завершиться полным отрывом используемого астрономами "равномерного времени" от каких бы то ни было материальных процессов, в результате чего наиболее равномерное, наиболее "истинное" время, время "в наиболее собственном смысле" должно было превратиться в некий абстрактный равномерный и не связанный с материальными процессами "поток" часов, суток, лет и т.д. и осознаваться как некая универсальная астрономическая, а возможно, и вообще "математическая" независимая равномерная переменная величина.

И действительно, "переменные величины" в математике первоначально трактовались как величины, зависящие от равномерно текущего времени. Так, Исаак Барроу (1630-1677), оказавший большое влияние на И. Ньютона, рассматривал время как "абсолютное количество", а “геометрические кривые для Барроу - в сущности кинематические, так как изменения, выражаемые ими, трактуются как функции времени” /Вавилов, 1989, с.161/. Подобные представления можно найти и у И. Ньютона в его работе “Метод флюксий и бесконечных рядов с приложением к геометрии кривых” .

Таким образом, по мере накопления астрономических знаний и развития повседневной практики измерения времени происходит "расщепление" первоначально единого, равномерного и доступного для непосредственного отсчета времени на абсолютно равномерное, но недоступное для непосредственного измерения и употребляемое только астрономами "математическое время" и измеряемое при помощи реально наблюдаемых физических процессов относительное, неточное время, используемое в повседневной практике людей. При этом вполне естественно вставали вопросы о том, что собой представляют и как связаны между собой времена, измеряемые при помощи различных и, в том числе, лишь мысленно представляемых движений. В ходе дискуссий формировалось и уточнялось представление о двух принципиально различных типах времени, а именно, об абстрактном "математическом времени", используемом астрономами при их вычислениях, и "физическом времени", измеряемом при помощи тех или иных конкретных материальных процессов.

Достаточно четкое разделение времени на такие два типа можно найти уже у Николая Бонета (умер, вероятно, в 1343 г.).

Н. Бонет считал, что время может быть абстрагировано от движения и изучаться математически безотносительно к каким бы то ни было материальным ("физическим") процессам. “Исследование времени, - пишет Н. Бонет, - бывает двоякое: во-первых, физическое (naturalis) и, во-вторых, математическое. Вот почему иначе нужно говорить об одновременности и единстве времени с точки зрения природного бытия (secundum esse nature), иначе - с точки зрения бытия математического (secundum esse mathematicum)” /Зубов, 1960, с.48/. Комментируя эти мысли Н. Бонета, В. П. Зубов пишет: « Под природным бытием Бонет понимал "то бытие, которое время имеет в чувственной материи и когда оно имеет касательство к чувственной материи (esse quod habet in materia sensibili et contigit materiam sensibilem)", а под бытием математическим - то же самое время в "отвлечении от чувственной материи (cum abstrahit ab omni materia sensibili)". В первом случае время имеет своим субъектом (носителем) то или иное движение (habet esse subiective in isto motu et in isto), во втором случае время вовсе отвлекается от того или иного движения» /Там же/. При этом важно отметить, что, поскольку "математик рассматривает время, отвлекая его от самого мира и от самого себя", то "математическое время", согласно Н. Бонету, одно, тогда как “время, взятое материально, в физическом бытии двух различных движений, - различно и не есть одно время, и оно не одно для всего временного, но вместе существуют многие времена” /Там же, с.51/.

Если процесс "абстрагирования" времени от материальных движений и формирования идеи "математического времени" рассмотреть с точки зрения физического смысла "девятой", "десятой" и т.д. небесных сфер, "задающих" равномерное течение "времени в наиболее основном смысле", то мы увидим, что это, по сути дела, процесс выделения из всего сложного видимого движения небесной сферы той ее компоненты, которая является отражением вращения Земли вокруг оси.

В эволюции аристотелевского учения о времени нетрудно увидеть логику становления ньютоновских представлений об "абсолютном, истинном математическом времени", протекающем равномерно “само по себе и по самой своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему” /Ньютон, 1989, с.30/, и об относительном, кажущемся или обыденном времени, которое “есть или точная, или изменчивая, постигаемая чувствами, внешняя, совершаемая при посредстве какого-либо движения, мера продолжительности, употребляемая в обыденной жизни вместо истинного математического времени, как то: час, день, месяц, год” /Там же/.

Но между средневековыми представлениями о "математическом" и "физическом" временах и ньютоновскими идеями "абсолютного" и "относительного" времени еще нет полного тождества. Основное несоответствие заключается в том, что "математическое время", с точки зрения средневековых астрономов и философов-номиналистов, представляет собой нечто крайне абстрактное, оторванное от материальных процессов и, так сказать, нечто бессубстратное. В этом проявился и получил дальнейшее развитие характерный для Аристотеля акцент на функциональной стороне времени как средства познания и динамического описания объектов и процессов реальной действительности. Такие представления вполне укладывались в рамки господствовавшего в средние века религиозного мировоззрения, согласно которому свойством истинного бытия обладает только потусторонний идеальный мир, тогда как сотворенный богом материальный мир лишен этого свойства. Ньютоновское же "абсолютное, истинное математическое время" не только относится к объективно существующему, обладающему истинным бытием материальному миру, но и само воспринимается как особая объективно существующая субстанция.

Что же придает субстанциальность абсолютному времени ньютоновской механики? Для выяснения этого вопроса еще раз обратимся к тому, как вводится абсолютное время И. Ньютоном. Он пишет: “Абсолютное, истинное математическое время само по себе и по самой своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему, протекает равномерно, и иначе называется длительностью” /Там же/. В этом определении, помимо уже знакомой нам идеи "абсолютного, истинного математического времени", мы находим и нечто другое, а именно определение времени как длительности.