НЕМЕЦКАЯ КЛАССИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ KAK ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПРЕДПОСЫЛКА ВОЗНИКНОВЕНИЯ ДИАЛЕКТИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛИЗМА

История философии и история социальной науки показывают с полной ясностью, что в марксизме нет ничего похожего на «сек­тантство» в смысле какого-то замкнутого, закостенелого учения, возникшего в стороне от столбовой дороги развития мировой циви­лизации.

Учение Маркса всесильно, потому что оно верно. Оно полно и стройно, давая людям цельное миросозерцание, непримиримое ни с каким суеверием, ни с какой реакцией, ни с какой защитой бур­жуазного гнета. Оно есть законный преемник лучшего, что создало человечество в XIX веке в лице немецкой философии, английской политической экономии, французского социализма.

Ленин В. И. Tpu источника и три составнъис части марксизма.—

Полн. собр. соч., т. 23, с. 40—43

а) ДИАЛЕКТИКА ГЕГЕЛЯ

Кант начал свою научную деятельность с того, что он превра- тилНьютонову солнечную систему, вечную и неизменную,— после того как был однажды дан пресловутый первый толчок,— в исто­рический процесс: в процесс возникновения Солнца и всех планет из вращающейся туманной массы. При этом он уже пришел к тому выводу, что возникновение солнечной системы предполагает и ее будущую неизбежную гибель. Спустя полстолетия его взгляд был математически обоснован Лапласом, а еще полустолетием позже спектроскоп доказал существование в мировом пространстве та­ких раскаленных газовых масс различных степеней сгущения.

Свое завершение эта новейшая немецкая философия нашла в системе Гегеля, великая заслуга которого состоит в том, что он впервые представил весь природный, исторический и духовный мир в виде процесса, т. e. в беспрерывном движении, изменении, преобразовании и развитии, и сделал попытку раскрыть внутрен­нюю связь этого движения и развития^г. C этой точки зрения история человечества уже перестала казаться диким хаосом бес­смысленных насилий, в равной мере достойных — перед судом созревшего ныне философского разума — лишь осуждения и ско­рейшего забвения; она, напротив, предстала как процесс развития самого человечества, и задача мышления сселась теперь к тому, чтобы проследить последовательные ступени этого процесса среди всех его блужданий и доказать внутреннюю его закономерность среди всех кажущихся случайностей.

Для нас здесь безразлично, что Гегель не разрешил этой задачи. Ero историческая заслуга состояла в том, что ои поставил ее. Задача же эта такова, что она никогда не может быть разрешена отдельным человеком. Хотя Гегель, наряду с Сен-Симоном, был самым универсальным умом своего времени, но он все-таки был ограничен, во-первых, неизбежными пределами своих собствен­ных знаний, а во-вторых, знаниями и воззрениями своей эпохи, точно так же ограниченными в отношении объема и глубииы. Ho к этому присоединилось еще третье обстоятельство. Гегель был идеалист, т. e. для него мысли нашей головы были пе отражениями, более или менее абстрактными, действительных вещей и процессов, а, наоборот, вещи и развитие их были для Гегеля лишь воплотив­шимися отражениями какой-то «идеи», существовавшей где-то еще до возникновения мира.

всего природного, исторического и интеллектуального мира как мира беско­нечно движущегося, изменяющегося, находящегося в постоянном процессе возникновения и исчезновения. Теперь не только перед философией, HO и пе­ред всеми науками было поставлено требование открыть законы движения этого вечного процесса преобразования в каждой отдельной области. И в этом заключалось наследие, оставленное гегелевской философией своим преемни­кам». Ред.

предполагает, что систематическое познание всего внешнего мира может делать гигантские успехи с каждым поколением.

Энгельс Ф. Анти-Дюринг.— Маркс K., Энгельс Ф.

Соч., т. 20, с. 22—24

Ho при разложении гегелевской школы образовалось еще иное направление, единственное, которое действительно принесло плоды. Это направление главным образом связано с именем Маркса...

Разрыв с философией Гегеля произошел и здесь путем возврата к материалистической точке зрения. Это значит, что люди этого направления решились понимать действительный мир — природу и историю — таким, каким он сам дается всякому, кто подходит к нему без предвзятых идеалистических выдумок; они решились без сожаления пожертвовать всякой идеалистической выдумкой, которая не соответствует фактам, взятым в их собственной, а не в какой-то фантастической связи. И ничего более материализм вообще не означает. Новое направление отличалось лишь тем, что здесь впервые действительно серьезно отнеслись к материалисти­ческому мировоззрению, что оно было последовательно проведе­но — по крайней мере в основных чертах — во всех рассматривае­мых областях знания.

Гегель не был просто отброшен в сторону. Наоборот, за исход­ную точку была взята указанная выше революционная сторона его философии, диалектический метод. Ho этот метод в его гегелев­ской форме был непригоден. У Гегеля диалектика есть самораз­витие понятия. Абсолютное понятие не только существует — не­известно где — от века, но и составляет истинную, живую душу всего существующего мира. Оно развивается по направлению к самому себе через все те предварительные ступени, которые под­робно рассмотрены в «Логикѳ» и которые все заключены в нем самом. Затем оно «отчуждает» себя, превращаясь в природу, где оно, не сознавая самого себя, приняв вид естественной необходи­мости, проделывает новое развитие, и в человеке, наконец, снова приходит к самосознанию. A в истории это самосознание опять выбивается из первозданного состояния, пока, наконец, абсолют­ное понятие не приходит опять полностью к самому себе в геге­левской философии. Обнаруживающееся в природе и в истории диалектическое развитие, то есть причинная связь того поступа­тельного движения, которое сквозь все зигзаги и сквозь все времен­ные попятные шаги прокладывает себе путь от низшего к высше­му,— это развитие является у Гегеля только отпечатком само­движения понятия, вечно совершающегося неизвестно где, но во всяком случае совершенно независимо от всякого мыслящего человеческого мозга. Надо было устранить это идеологическое извращепие. Вернувшись к материалистической точке зрения, мы снова увидели в человеческих понятиях отображения действи­тельных вещей, вместо того чтобы в действительных вещах видеть отображения тех или иных ступеней абсолютного понятия. Диа­лектика сводилась этим к науке об общих законах движения как внешнего мира, так и человеческого мышления: два ряда зако­нов, которые по сути дела тождественны, а по своему выражению различны лишь постольку, поскольку человеческая голова мо­жет применять их сознательно, между тем как в природе,— а до сих пор большей частью и в человеческой истории — они прокла­дывают себе путь бессознательно, в форме внешней необходимости, среди бесконечного ряда кажущихся случайностей. Таким обра­зом, диалектика понятий сама становилась лишь сознательным отражением диалектического движения действительного мира. Вместе с этим гегелевская диалектика была перевернута, а лучше сказать — вновь поставлена на ноги, так как прежде она стояла на голове. И замечательно, что не одни мы открыли эту материа­листическую диалектику, которая вот уже много лет является нашим лучшим орудием труда и нашим острейшим оружием; немецкий рабочий Иосиф Дицген вновь открыл ее независимо от нас и даже независимо от Гегеля.

Эпгелъс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии.—

Маркс H., Энгельс Ф. Соч., m- 21, с. 300—302

Мистифицирующую сторону гегелевской диалектики я подверг критике почти 30 лет тому назад, в то время, когда она была еще в моде. Ho как раз в то время, когда я работал над первым томом «Капитала», крикливые, претенциозные и весьма посредственные эпигоны, задающие тон в современной образованной Германии, усвоили манеру третировать Гегеля, как некогда, во времена Лессинга, бравый Мозес Мендельсон третировал Спинозу, как «мертвую собаку». Я поэтому открыто объявил себя учеником этого великого мыслителя и в главе о теории стоимости местами даже кокетничал характерной для Гегеля хманерой выражения. Мистификация, которую претерпела диалектика в руках Гегеля, отнюдь не помешала тому, что именно Гегель первый дал все­объемлющее и сознательное изображение ее всеобщих форм дви­жения. У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо ее поставить на ноги, чтобы вскрыть под мистической оболочкой рациональное зерно.

B своей мистифицированной форме диалектика стала немец­кой модой, так как казалось, будто она прославляет существую­щее положение вещей.

Маркс К. Напитал, т. 1. Послесловие ко второму изданию.— Маркс H., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 21—22

...Когда я сброшу с себя экономическое бремя, я напишу «Диа­лектику». Истинные законы диалектики имеются уже у Гегеля — правда, в мистической форме. Необходимо освободить их от этой формы...

Маркс К. Писъмо И. Дицгену, 9 мая 186S г.—

Маркс K., Энгельс Ф. Соч., т. 32, с. 456

To, что тот же самый Ланге говорит о гегелевском методе и о моем применении этого метода, является поистине детским лепе­том. Во-первых, он ничего не понимает в гегелевском методе и

поэтому, во-вторых, имеет еще гораздо меньше представления

о моем критическом снособе его применения. B одном отношении он напоминает мне Моисея Мендельсона. Этот прототип неудержи­мого болтуна писал Лессингу: как это могло Вам прийти в голову принимать всерьез «эту мертвую собаку — Спинозу»? Точно так же г-н Ланге удивляется тому, что Энгельс, я и другие принимаем всерьез мертвую собаку — Гегеля, после того как Бюхнер, Лан­ге, д-р Дюринг, Фехнер и т. д. давно сошлись на том, что они его, беднягу, давно похоронили. Ланге пренаивно говорит, что в эм­пирическом материале я «двигаюсь на редкость свободно». Ему и в голову не приходит, что это «свободное движение в материале» есть не что иное, как парафраз определенного метода изучения материала — именно диалектического метода.

Маркс К. Письмо JI. Кугельману, 27 июня 1870 г.—

Маркс K., Энгельс Ф. Соч., m. 32, с. 571—572

Вряд ли необходимо отмечать, что общая теоретическая точка зрения настоящей книги в философском, экономическом и поли­тическом отношениях не вполне совпадает с моей теперешней точ­кой зрения. B 1844 г. еще не существовало современного между­народного социализма, который с тех пор, прежде всего и почти исключительно благодаря усилиям Маркса, полностью развился в науку. Моя книга представляет собой только одну из фаз его эмбрионального развития. И подобно тому как человеческий зародыш на самых ранних ступенях своего развития воспроизводит еще жаберные дуги наших предков — рыб, так и в этой книге повсюду заметны следы происхождения современного социализма от одного из его предков — немецкой философии.

Энгельс Ф. Предисловие к английскому изданию «Положения рабочего класса в Англии» 1892 года.— Маркс H., Энгельс Ф.

Соч., т. 22, с. 276—277

...Я опрокинул все учение о прибыли в его прежнем виде. Для метода обработки материала большую услугу оказало мне то, что я по чистой случайности вновь перелистал «Логику» Геге- ля,— Фрейлиграт нашел несколько томов Гегеля, принадлежав­ших прежде Бакунину, и прислал мне их в подарок. Если бы ког­да-нибудь снова нашлось время для таких работ, я с большим удовольствием изложил бы на двух или трех печатных листах в до­ступной здравому человеческому рассудку форме то рациональное, что есть в методе, который Гегель открыл, но в то же время и мисти­фицировал.

Маркс К. Писъмо Ф. Энгельсу, 14 января 1858 г.—

Маркс H., Энгельс Ф. Соч., т. 29, с. 212

Насколько эта диалектика^[6] есть безусловно последнее слово всей философии, настолько же крайне важно, с другой стороны,; освободить ее от мистической оболочки, которую она имеет у Ге­геля.

Маркс К. Писъмо Ф. Лассалю, 31 мая 1858 г.—

Маркс K., Энгельс Ф. Соч., т. 29, с. 457

Без Гегеля, конечно, обойтись невозможно, и притом нужно время, чтобы его переварить. «Малая Логика» в «Энциклопедии» — очень хорошее начало... Главная часть — это «Учение о сущ­ности»: раскрытие абстрактных противоположностей во всей их несостоятельности, причем как только собираешься удержать лишь одну сторону, так она незаметно превращается в другую и т. д. Вы можете уяснить себе это всегда на конкретных примерах. Например, яркий образец нераздельности тождества и различия Вы как жених найдете в себе самом и в Вашей невесте. Совершен­но невозможно установить, является ли половая любовь радостью от того, что тождество в различии или различие в тождестве? Откиньте здесь различие (в данном случае полов) или тождество (принадлежности обоих к человеческому роду), и что же у Bac останется? Я припоминаю, как меня вначале мучила как раз эта нераздельность тождества и различия, хотя мы не можем и шагу ступить, чтобы не наткнуться яа это.

Ho никоим образом не следует читать Гегеля так, как читал его г-н Барт, именно для того, чтобы открывать в нем парало­гизмы и передержки, которые ему служили рычагами для построе­ний. Это работа школьника. Гораздо важнее отыскать под не­правильной формой и в искусственной связи верное и гениальное. Так, переходы от одной категории к другой или от одной противо­положности к следующей почти всегда произвольны. Часто это происходит при помощи остроты, как, например, положительное и отрицательное — § 120 — оба «гибнут», чтобы Гегель мог перей­ти к категории «основания». Раздумывать об этом много — значит просто терять время.

Так как каждая категория у Гегеля представляет собой сту­пень в истории философии (он по большей части и указывает та­кого рода ступени), то Вы сделаете хорошо, если возьмете для сравнения «Лекции по истории философии» (одно из гениальней­ших произведений). Для отдыха могу Вам порекомендовать «Эсте­тику». Когда Вы уже несколько вработаетесь внее_хтобудетепора- жены.

Энгель с Ф. Письмо К. Шмидту, 1 ноября 1891 г.—

MapncK., ЭнгельсФ. Соч., т. 38, с. 176—177

Я пггудирую теперь, кроме всего прочего, Конта, потому что англичане и французы так много кричат об этом субъекте. Их подкупает в нем энциклопедичность, синтез. Ho по сравнению с Гегелем это нечто жалкое (хотя Конт превосходит его как специа­лист в области математики и физики, то есть превосходит в дета­лях, ибо в целом Гегель бесконечно выше даже и здесь). И этот дрянной позитивизм появился в 1832 году!

Маркс К. Письмо Ф. Энгельсу, 7 июля 1866 г.—

Маркс K., Энгельс Ф. Соч., т. 31, с. 197

...Гегель вынуждеп был строить систему, а философская сиете- ма, по установившемуся порядку, должна была завершиться абсо­лютной истиной того или иного рода. И тот же Гегель, который, особенно в своей «Логике», подчеркивает, что эта вечная истина есть не что иное, как сам логический (resp.^г: исторический) про­цесс,— тот же самый Гегель видит себя вынужденным положить конец этому процессу, так как надо же было ему на чем-то за­кончить свою систему. B «Логике» этот конец он снова может сде­лать началом, потому что там конечная точка, абсолютнаяидея,— абсолютная лишь постольку, поскольку он абсолютно ничего не способен сказать о ней,— «отчуждает» себя (то есть превращается) в природу, а потом в духе,— то есть в мышлении и в истории,— снова возвращается к самой себе. Ho в конце всей философии для подобного возврата к началу оставался только один путь. A имен­но, нужно было так представить себе конѳцисториигчеловечество приходит к познанию как раз этой абсолютной идеи и объявляет, что это познание абсолютной идеи достигнуто в гегелевской фило­софии. Ho это значило провозгласить абсолютной истиной все догматическое содержание системы Гегеля и тем стать в противо­речие с его диалектическим методом, разрушающим все догмати­ческое. Это означало задушить революционную сторону под тяжестью непомерно разросшейся консервативной стороны,— и не только в области философского познания, но и в исторической практике. Человечество, которое в лице Гегеля додумалось до абсолютной идеи, должно было и в практической области оказаться ушедшим вперед так далеко, что для него уже стало возможным воплощение этой абсолютной идеи в действительность. Абсолют­ная идея не должна была, значит, предъявлять своим современ­никам слишком высокие практические политические требования. Вот почему мы в конце «Философии права» узнаем, что абсолют­ная идея должна осуществиться в той сословной монархии, кото­рую Фридрих-Вильгельм III так упорно и так безрезультатно обещал своим подданным, то есть, стало быть, в ограниченном и умеренном косвенном господстве имущих классов, приспособлен­ном к тогдашним мелкобуржуазным отношениям Германии. И при­том нам еще доказывается умозрительным путем необходимость дворянства.

Итак, уже одни внутренние нужды системы достаточно объясня­ют, почему в высшей степени революционный метод мышления привел к очень мирному политическому выводу. Ho специфиче­ской формой этого вывода мы обязаны, конечно, тому обстоятель­ству, что Гегель был немец и, подобно своему современнику Гёте,; не свободен от изрядной дозыфилистерства.Гёте, каки Гегель, был в своей области настоящий Зевс-олимпиец, не ни тот, ни дру­гой не могли вполне отделаться от немецкого филистерства.

Bce это не помешало, однако, тому, что гегелевская система охватила несравненно более широкую область, чем какая бы то ии было прежняя система, и развила в этой области еще и поныне поражающее богатство мыслей. Феноменология духа (которую можно было бы назвать параллелью эмбриологии и палеонтоло­гии духа, отображением индивидуального сознания на различных ступенях его развития, рассматриваемых как сокращенное вос­произведение ступеней, исторически пройденных человеческим сознанием), логика, философия природы, философия духа, раз­работанная в ее отдельных исторических подразделениях: филосо­фия истории, права, религии, история философии, эстетика и т. д.,— в каждой из этих различных исторических областей Гегель старается найти и указать проходящую через нее нить развития. A так как он обладал не только творческим гением, но и энциклопедической ученостью, то его выступление вездесоставило эпоху. Само собой понятно, что нужды «системы» довольно часто заставляли его здесь, прибегать к тем насильственным конструк­циям, по поводу которых до сих пор поднимают такой ужасный крик его ничтожные противники. Ho эти конструкции служат только рамками, лесами возводимого им здания. Кто не задер­живается излишне на них, а глубже проникает в грандиозное здание, тот находит там бесчисленные сокровища, до настоящего времени сохранившие свою полную ценность. У всех философов преходящей оказывается как раз «система», и именно потому, что системы возникают из непреходящей потребности человеческого духа: потребности преодолеть все противоречия.

Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической

немецкой философии.—Маркс K., Энгельс Ф.

Соч., т. 21, с. 276—278

Как это более подробно показывается в настоящей книге, натурфилософия, особенно в ее гегелевской форме, грешила в том отношении, что она не признавала у природы никакого развития во времени, никакого следования «одного за другим», а признава­ла только сосуществование «одного рядом с другим». Такой взгляд коренился, с одной стороны, в самой системе Гегеля, которая при­писывала прогрессивное историческое развитие только «духу», с другой же стороны — в тогдашнем общем состоянии естествен­ных наук. Таким образом, Гегель в этом случае оказался значи­тельно позади Канта, который своей небулярной теорией уже вы­двинул положение о возникновении солнечной системы, а открыти­ем замедляющего влияния морских приливов на вращение Земли указал на неизбежную гибель этой системы.

Энгельс Ф. Анти-Дюринг.— Маркс K., Энгельс Ф.

Соч., т. 20, с. 12

Человека Гегель делает человеком самосознания, вместо того чтобы самосознание сделать самосознанием, человека,— действи­тельного человека, т. e. живущего в действительном, предметном мире и им обусловленного. Гегель ставит мир на голову и по этой причине и может преодолеть в голове все пределы, что, конечно, нисколько не мешает тому, что они продолжают существовать для дурной чувственности, для действительного человека. Кроме того для него неизбежно является пределом все то, что свидетельствует об ограниченности всеобщего самосознания,— всякая чувствен­ность, действительность, индивидуальность людей и их мира. Вся «Феноменология» имеет своей целью доказать, что самосозна­ние есть единственная и всеобъемлющая реальность»... (306) [210].

Ленин В. И. Философские тетради.—Полн. собр. соч., т. 29, с. 37

Гегелевскую диалектику, как самое всестороннее, богатое со­держанием и глубокое учение о развитии, Маркс и Энгельс счита­ли величайшим приобретением классической немецкой философии. Всякую иную формулировку принципа развития, эволюции, они считали односторонней, бедной содержанием, уродующей и кале­чащей действительный ход развития (нередко со скачками, ката­строфами, революциями) в природе и в обществе.

Ленин В. И. Карл Маркс.— Полн. собр. соч., т. 26, с. 53—64

Замечательно, что вся глава об „абсолютной идее“ почти ни словечка не говорит о боге (едва ли не один раз случайно вылезло „божеское" „понятие"), и кроме того — это NB — почти не со­держит специфически и д e а л и з м а, а главным своим предме­том имеет д и а л e к m и ч e с к и й метод. Итог и резюме, послед­нее слово и суть логики Гегеля есть диалектический метод — это крайне замечательно. И еще одно: в этом с а м о м и д e- a л и с m и ч e с к о м произведении Гегеля в с e г о м e н ъ ш e идеализма, в с e г о б о л ь ш e материализма. „Противоречиво", но факт!

Ленин В. И. Философские тетради.—

Полн. собр. соч., т. 29, с. 215

Нельзя вполне понять „Капитала" Маркса и особенно его I гла­вы, не проштудировав и не поняв всей Логики Гегеля. Следователь­но, никто из марксистов не понял Маркса V₂ ^века спустя!!

Ленин В. И. Философские тетради.—

Полн. собр. соч., т. 29, с. 162

6) МАТЕРИАЛИЗМ ФЕЙЕРБАХА

Мы не станем подробнее рассматривать эту сторону процесса разложения гегелевской школы. Для нас важнее следующее: практические потребности их борьбы против положительной рели­гии привели многих из самых решительных младогегельянцев к англо-французскому материализму. И тут они вступили в конф­ликт с системой своей школы. B то время как материализм рас­сматривает природу как единственно действительное, в гегелев­ской системе природа является всего лишь «отчуждением» абсо­лютной идеи, как бы ее деградацией; во всяком случае, мышление и его мыслительный продукт, идея, являются здесь первичным, а природа — производным, существующим лишь благодаря тому, что идея снизошла до этого. B этом противоречии и путались на разные лады младогегельянцы.

Тогда появилось сочинение Фейербаха «Сущность христиан­ства». Одним ударом рассеяло оно это противоречие, снова и без обиняков провозгласив торжество материализма. Природа суще­ствует независимо от какой бы то ни было философии. Она есть та основа, на которой выросли мы, люди, сами продукты природы. Вне природы и человека нет ничего, и высшие существа, созданные нашей религиозной фантазией, это — лишь фантастические отра­жения нашей собственной сущности. Заклятие было снято; «систе­ма» была взорвана и отброшена в сторону, противоречие разреше­но простым обнаружением того обстоятельства, что оно существу­ет только в воображении.— Надо было пережить освободительное действие этой книги, чтобы составить себе представление об этом. Воодушевление было всеобщим: все мы стали сразу фейербахиан­цами. C каким энтузиазмом приветствовал Маркс новое воззрение и как сильно повлияло оно на него, несмотря на все критические оговорки, мошно представить себе, прочитав «Святое семейство».

Ѳнгельс Ф. Людвиг Фейербах u конец классической немецкой философии.—

Маркс H., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 280—281

Ход развития Фейербаха есть ход развития гегельянца,— правда, вполне правоверным гегельянцем он не был никогда,— к материализму. Ha известной ступени это развитие привело его к полному разрыву с идеалистической системой своего предше­ственника. C неудержимой силой овладело им, наконец, сознание того, что гегелевское домировое существование «абсолютной идеи», «предсуществование логических категорий» до возникновения мира есть не более, как фантастический остаток веры в потусторон­него творца; что тот вещественный, чувственно воспринимаемый нами мир, к которому принадлежим мы сами, есть единственный действительный мир и что наше сознание и мышление, как бы ни казались они сверхчувственными, являются продуктом веще­ственного, телесного органа — мозга. Материя не есть продукт духа, а дух есть лишь высший продукт материи. Это, разумеется, чистый материализм. Ho, дойдя до этого, Фейербах вдруг останав­ливается. Он не может преодолеть обычного философского пред­рассудка, предрассудка не против самого существа дела, а против слова «материализм». Он говорит:

«Для меня материализм есть основа здания человеческой сущности и человеческого знания; но он для меня не то, чем он является для физиолога, для естествоиспытателя в тесном смысле, например для Молешотта, и чем он не может не быть для них сообразно их точке зрения и ия специальности, то есть он для меня не само здание. Идя назад, я целиком с материалистами; идя вперед, я не с ними».

Фейербах смешивает здесь материализм как общее мировоз­зрение, основанное на определеннОхМ понимании отношения мате­рии и духа, с той особой формой, в которой выражалось это мировоззрение на определенной историчеСкой ступени, именно в XVIII веке. Больше того, он смешивает его с той опошленной, вульгаризированной формой, в которой материализм XVIII века продолжает теперь существовать в головах естествоиспытателей и врачей и в которой его в 50-х годах преподносили странствующие проповедники Бюхнер, Фогт и Молешотт. Ho материализм, подоб­но идеализму, прошел ряд ступеней развития. G каждым состав­ляющим эпоху открытием даже в естественпоисторической области материализм неизбежно должен изменять свою форму. A с тех пор, как и истории было дано материалистическое объяснение, здесь также открывается новый путь для развития материализма.

Энгельс Ф. Людвиг Фейербах

и конец классической немецкой философии.—

Маркс K., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 285—286

Идеализм, премудрость которого к тому времени уже оконча­тельно истощилась и который был смертельно ранен революцией 1848 г., получил, таким образом, удовлетворение в том, что мате­риализм в это время пал еще ниже. Фейербах был совершенно прав, отклоняя от себя всякую ответственность за этот материа­лизм; он только не имел права смешивать учение странствующих проповедников с материализмом вообще.

Впрочем, здесь надо иметь в виду два обстоятельства. Во-пер­вых, и при жизни Фейербаха естествознание находилось в том процессе сильнейшего брожения, который получил относитель­ное, вносящее ясность завершение только за последние пятнад­цать лет. Собрана была небывалая до сих пор масса нового мате­риала для познания, но лишь в самое последнее время стало воз­можно установить связь, а стало быть, и порядок в этом хаосе стремительно нагромождавшихся открытий. Правда, Фейербах был современником трех важнейших открытий — открытия клет­ки, учения о превращении энергии и теории развития, названной по имени Дарвина. Ho мог ли пребывавший в деревенском уедине­нии философ в достаточной степени следить за наукой, чтобы в пол­ной мере оценить такие открытия, которые тогда сами естество­испытатели отчасти еще оспаривали, отчасти же не умели над­лежащим образом использовать? Виноваты тут единственно жал­кие немецкие порядки, благодаря которым философские кафедры замещались исключительно мудрствующими эклектическими кро­хоборами, между тем как Фейербах, бесконечно превосходивший всех их, вынужден был окрестьяниваться и прозябать в деревен­ском захолустье. He Фейербах, следовательно, виноват в том, что ставший теперь возможным исторический взгляд на природу, устраняющий все односторонности французского материализма, остался для него недоступным.

Во-вторых, Фейербах был совершенно прав, когда говорил, что исключительно естественнонаучный материализм «составляет основу здания человеческого знания, но еще не самое здание». Ибо мы живем не только в природе, но и в человеческом обществе, которое не в меньшей мере, чем природа, имеет свою историю развития и свою науку. Задача, следовательно, состояла в том, чтобы согласовать науку об обществе, то есть всю совокупность так называемых исторических и философских наук, с материалисти­ческим основанием и перестроить ее соответственно этому основа­нию. Ho Фейербаху не суждено было сделать это. Здесь оя, не­смотря на «основу», еще не освободился от старых идеалистических пут, что признавал он сам, говоря: «Идя назад, я с материалиста­ми; идя вперед, я не с ними». Ho именно здесь, в области обществен­ной, сам Фейербах «вперед», дальше своей точки зрения 1840 или 1844 г., и не пошел, и опять-таки главным образомвследствие свое­го отшельничества, в силу которого он, по своим наклонностям гораздо больше всех других философов нуждавшийся в обще­стве, вынужден был разрабатывать свои мысли в полном уедине­нии, а не в дружеских или враждебных встречах с другими людь­ми своего калибра.

Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии.—

Маркс K., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 288—289

Ho каким образом могло случиться, что для самого Фейербаха остался совершенно бесплодным тот могучий толчок, который он дал умственному движению? Просто потому, что Фейербах не на­шел дороги из им самим смертельно ненавидимого царства абстрак­ций в живой, действительный мир. Он изо всех сил хватается за природу и за человека. Ho и природа и человек остаются у него только словами. Он не может сказать ничего определенного ни о действительной природе, ни о действительном человеке. Ho чтобы перейти от фейербаховского абстрактного человека к действитель­ным, живым людям, необходимо было изучать этих людей в их ис­торических действиях. A Фейербах упирался против этого, и по­тому не понятый им 1848 год означал для него только окончатель­ный разрыв с действительным миром, переход к отшельничеству. Виноваты в этом главным образом всѳ те же немецкие обществен­ные отношения, которые привели его к такому жалкому концу.

PIo шаг, которого не сделал Фейербах, все-таки надо было сде­лать. Надо было заменить культ абстрактного человека, это ядро новой религии Фейербаха, наукой о действительных людях и их историческом развитии. Это дальнейшее развитие фейёрбаховской точки зрения, выходящее за пределы философии Фейербаха, начато было в 1845 г. Марксом в книге «Святое семейство».

Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии.—

МарксК., ЭнгельсФ. Соч., т. 21, с. 299

Фейербах — единственный мыслитель, у которого мы наблю­даем серьезное, критическое отношение к гегелевской диалектике; только он сделал подлинные открытия в этой области и вообще по-настоящему преодолел старую философию.

Маркс K- Экономическо-философские рукописи 1844 года.— Маркс K., Энгельс Ф.

Соч., т. 42, с. 154

Только от Фейербаха ведет свое начало положительная гума­нистическая и натуралистическая критика. Чем меньше шума он поднимает, тем вернее, глубже, шире и прочнее влияние его со­чинений; после «Феноменологии» и «Логики» Гегеля это — един­ственные сочинения, которые содержат подлинную теоретическую революцию.

Маркс К. Экономическо-философские рукопѵси 1844 года.— Маркс K., Энгельс Ф.

Соч., т. 42, с. 44

Ваши книги «Философия будущего» и «Сущность веры», не­смотря на их небольшой размер, имеют во всяком случае большее значение, чем вся теперешняя немецкая литература, вместе взятая.

B этих сочинениях Вы — я не знаю, намеренно ли — дали со­циализму философскую основу, и коммунисты сразу так и поняли эти Ваши работы. Единение людей с людьми, основанное на реаль­ном различии между людьми, понятие человеческого рода, перене­сенное с неба абстракции на реальную землю,— что это такое, как не понятие общества!

Маркс К. Письмо Jl. Фейербаху, 11 августа 1844 г.—

Маркс K., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 381

...В действительности и для практического материалиста, т. e. для коммуниста, все дело заключается в том, чтобы револю­ционизировать существующий мир, чтобы практически выступить против существующего положения вещей и изменить его. Если у Фейербаха и встречаются подчас подобные взгляды, то все жѳ они никогда не выходят за пределы разрозненных догадок и оказы­вают на его общее мировоззрение слишком ничтожное влияние, чтобы можно было усмотреть в них нечто большее, чем только спо­собные к развитию зародыши. Фейербаховское «понимание» чувст­венного мира ограничивается, с одной стороны, одним лишь со­зерцанием этого мира, а с другой — одним лишь ощущением. Фейербах говорит о «человеке как таковом», а не о «действительном, историческом человеке». «Человек как таковой» на самом деле есть «немец». B первом случае, при созерцании чувственного мира, он неизбежно наталкивается на вещи, которые противоречат его сознанию и чувству, нарушают предполагаемую им гармонию всех частей чувственного мира и в особенности гармонию человека с природой... Чтобы устранитьэтупомеху, он вынужден искать спа­сения в каком-то двойственном созерцании, занимающем проме­жуточное положение между обыденным созерцанием, видящим только то, что «находится под иосом», и более высоким, философ­ским созерцанием, усматривающим «истинную сущность» вещей.

Он не замечает, что окружающий его чувственный мир вовсе нѳ есть некая непосредственно от века данная, всегда равная себе вещь, а чтоон естьпродукт промышленностии общественного сос­тояния, притом в том смысле, что это — исторический продукт, результат деятельности целого ряда поколений, каждое из кото­рых стояло на плечах предшествующего, продолжало развивать его промышленность и его способ общения и видоизменяло в соот­ветствии с изменившимися потребностями его социальный строй. Даже предметы простейшей «чувственной достоверности» даны ему только благодаря общественному развитию, благодаря промышлен­ности и торговым сношениям. Вишневое дерево, подобно почти всем плодовым деревьям, появилось, как известно, в нашем поясе лишь несколько веков тому назад благодаря торговле, и, таким образом, оно дано «чувственной достоверности» Фейербаха только [91 благодаря этому действию определенного общества в опреде­ленное время.

Маркс H., Энгельс Ф. Фейербах. Противоположность

материалистического и идеалистического воззрений. М., 196S, с. 33—34

Здесь я вновь увидел «Святое семейство», которое он мне пода­рил и экземпляр которого он пошлет тебе. Я был приятно поражен, найдя, что нам нечего стыдиться этой работы, хотя культ Фейерба­ха производит теперь очень смешное впечатление.

Маркс К. Письмо Ф. Энгельсу, 24 апреля 1867 г.—

Маркс K., Энгельс Ф. Соч., т. 31, с. 245

Правда, у Фейербаха [10] то огромное преимущество перед «чистыми» материалистами, что он признает и человека «чувствен­ным предметом»; но, не говоря уже о том, что он рассматривает человека лишь как «чувственный предмет», а не как «чувственную деятельность», так как он и тут остается в сфере теории и рассмат­ривает людей не в их данной общественной связи, не в окружающих их условиях жизни, сделавших их тем, чем они в действительнос­ти являются,— не говоря уже об этом, Фейербах никогда не доби­рается до реально существующих деятельных людей, а застревает на абстракции «человек» и ограничивается лишь тем, что признает «действительного, индивидуального, телесного человека» в облас­ти чувства, т. e. не знает никаких иных «человеческих отношений» «человека к человеку»,кроме любвии дружбы, к тому же идеали­зированных. Он не дает критики теперешних жизненных отно­шений. Таким образом, Фейербах никогда не достигает понимания чувственного мира как совокупной, живой, чувственной деятель­ности составляющих его индивидов и вынужден поэтому, увидев, например, вместо здоровых людей толпу золотушныХі надорван­ных работой и чахоточных бедняков, прибегать к «более высокому созерцанию» и к идеальному «выравниванию в роде», т. e. снова впадать в идеализм как раз там, где коммунистический материа­лист видит необходимость и вместе с тем условие коренного пре­образования как промышленности, так и общественного строя.

Поскольку Фейербах материалист, история лежит вне его поля зрения; поскольку же он рассматривает историю — он вовсе не материалист. Материализм и история у него полностью оторваны друг от друга, что, впрочем, ясно уже из сказанного.

Маркс K., Энгельс Ф. Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического возэреций. М., 1966, с. 35—36

Фейербах исходит из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира на религиозный, воображаемый мир и действитель­ный мир. И он занят тем, что сводит религиозный мир к его земной основе. Он не замечает, что после выполнения этой работы главное- то остается еще не сделанным. A именно, то обстоятельство, что земная основа отделяет себя от самой себя и переносит себя в обла­ка как некое самостоятельное царство, может быть объяснено только саморазорванностью и самопротиворечивостью этой зем­ной основы. Следовательно, последняя, во-первых, сама должна быть понята в своем противоречии, а затем практически революци­онизирована путем устранения этого противоречия. Следователь­но, после того как, например, в земной семье найдена разгадка тайны святого семейства, земная семья должна сама быть подверг­нута теоретической критике и практически революционно преоб­разована.

Маркс К. Тезисы о Фейербахе.—

Маркс K., Энгельс Ф. Соч., m- 42, с. 265

Начиная с 1844—1845 гг., когда сложились взгляды Маркса, он был материалистом, в частности сторонником JI. Фейербаха, усматривая и впоследствии его слабые стороны исключительно в недостаточной последовательности и всесторонности его материа­лизма. Всемирно-историческое, «составляющее эпоху» значение Фейербаха Маркс видел именно в решительном разрыве с идеализ­мом Гегеля и в провозглашении материализма, который еще «в XVIII веке особенно во Франции был борьбой не только против существующих политических учреждений, а вместе с тем против религии и теологии, но и... против всякой метафизики» (в смысле «пьяной спекуляции» в отличие от «трезвой философии»)...

Ленин В. И. Карл Маркс.— Полн. собр. соч., т. 26, с. 51

Философской основой марксизма, как неоднократно заявляли и Маркс и Энгельс, является диалектический материализм, впол­не воспринявший исторические традиции материализма XVIII ве­ка во Франции и Фейербаха (1-ая половина XIX века) в Герма­нии,— материализма безусловно атеистического_А решительно враждебного всякой религии.

Ленин В. И. 06 отношении рабочей партии

к религии.— Полн. собр. соч., т. 17, с. 415

Мир в себе есть мир существующий без нас. Это — материализм Фейербаха, как материализм XVII века, оспариваемый епископом Беркли, состоял в признании «объектов самих по себе», существую­щих вне нашего сознания. «Ап sich» (само но себе или «в себе») Фейербаха прямо противоположно «Ап sich» Канта: вспомните вышеприведенную цитату из Фейербаха, обвиняющего Канта в том, что для него «вещь в себе» есть «абстракция без реальности». Для Фейербаха «вещь в себе» есть «абстракция с реальностью», т. e. существующий вне нас мир, вполне познаваемый, ничем прин­ципиально не отличающийся от «явления».

Фейербах очень остроумно и наглядно поясняет, как нелепо принимать какой-то «трансцензус» от мира явлений к миру в себе, какую-то непереходимую пропасть, созданную попами и перенятую у них профессорами философии.

Ленин В. И. Материализм и эмпириокритицизм.—

Полн. собр. соч., т. 18, с. 118—119

4.