Глава 18 Фундаментальная биосфера

Итак, мне кажется, последуя сим приведенным нами рас­суждениям, весьма правдоподобно, что самою вещию есть в природе бесчисленное множество организованных ве­ществ, подобных во всем большим организованным вещест­вам, действие свое в мире производящим, что малые сии ор­ганизованные вещества состоят из частиц органических, живых, кои суть общи и животным и прозябаемым, что сии органические частицы суть первоначальные...

Всеобщая и частная естественная история графа де Бюффона. Часть 3. 1827 г.

Господствующая ныне в естествознании гипотеза о происхождении и прогрессивном усложнении жизни, преподаваемая повсеместно, почему-то совсем не учитывает бактерий, не говоря уж о вирусах. Споры об эволюции ведутся в среде ботаников, зоологов, систематиков, палеонтологов, а роль бактерий, их морфология, их экологические функции и значение в общем строе биоты стали выясняться в новых отделах биологии совсем недавно. Ка­ких-нибудь сто лет назад знали, что бактерии болезнетворны, они возбуждают различные патологии, и их вредное значение как-то затушевало факты совсем иного рода. Прежде всего, был скрыт тот глобальный факт, что в лице бакте­рий перед нами предстает не что иное, как новый, другой живой мир, который глубоко волновал одного из главных его исследователей Луи Пастера.

Ho все значение этого мира стало нарастать, начиная с открытия нашего соотечественника Сергея Николаевича Виноградского в 1887 году, когда поя­вилась его статья «О серобактериях». B ней молодой микробиолог решил сто­явшую перед ним загадку аномального содержания серы в данном виде бак­терий. По сложившимся представлениям, сера не могла быть конструктивным материалом для образования мембран или пищей, поскольку считалось, что все организмы кроме растений питаются органическими веществами, а все минеральные образования в составе организма служат только скелетными, конструктивными частями. И тем не менее, Виноградский предположил, что соединения серы являются для бактерий таким же питательным субстратом, каким для других являются органические соединения, т.е. белки, крахмал, са­хара и т.п. Начав искать подтверждение новому взгляду, Виноградский со­вершенно твердо доказал свою необычную, казалось бы, идею. Бактерии окисляли соединения серы и, используя разницу в ее валентностях, извлекали из них порции энергии для усвоения углекислоты, содержащейся в воздухе.

Вскоре C.H. Виноградский, а за ним и другие микробиологи открыли и других таким же экзотическим образом питающихся бактерий - нитри­фицирующих, железобактерий и т.п.

Так был открыт хемосинтез. Состоялось пришествие в науку второго основного способа усвоения энергии живыми организмами. До этого счи­талось, что есть один первоначальный и главный способ получения энер­гии - фотосинтез. Энергия усваивалась растениями и другими автотроф- ными организмами из солнечного луча, а остальная биота - грибы, живот­ные, то есть миксотрофы и гетеротрофы, - как полагали, просто перераба­тывает ее же в процессе органического питания растениями и их остатка­ми, то есть употребляли ту же энергию опосредованно. Мнение 0 том, что все живое население Земли есть произведение Солнца, что Солнце есть ис­точник жизни («дети Солнца») стало настолько очевидным, что преврати­лось в общее место.

И вот открыт другой способ усвоения энергии, названный хемосинте- тическим. Бактериям не требуется свет, они напрямую питаются минера­лами. И это отражено в их названии - литотрофные микроорганизмы. Следовательно, они живут и образуют свои сообщества без посредства других живых организмов, напрямую взаимодействуя с инертным вещест­вом. Взаимодействие означает очень много, настолько много, что даже че­рез сто лет после достижений Виноградского, после серии открытий гол­ландского микробиолога Мартина Бейеринка и не пустых лет, а наполнен­ных интенсивными исследованиями хемосинтеза, за пределами микро­биологии мало кто понимает до конца смысл и значение отрытого огром­ного и невероятного мира. Перед нами начинают проясняться подлинное разнообразие и размеры биоты, и истинные пределы биосферы. И в неко­тором смысле уже можно сказать, что та биосфера, которую описывал Вернадский, и учение о которой еще только начинает доходить до сознания образованных людей, есть, в сущности, небольшой привесок к биосфере глубинной, неведомой до сих пор, базовой. Хотя открытые Вернадским за­коны распространяются и на нее, даже лучше в ней работают. Мировое научное сообщество, далекое от микробиологии, пока еще находится в не­ведении относительно значения новой появившейся фундаментальной биосферы. Ee выход на авансцену биологии впереди, хотя многим специа- листам-микробиологам эта роль уже внятна.

И конечно, Вернадский уже тогда, через полвека после открытия Ви­ноградского, предрекал микроорганизмам огромное будущее в науке о био­сфере. Сразу после создания учения о ЖВ он указывал, что биологи слиш­ком увлекаются дивергенцией и трансформацией и упускают из виду про­стой факт, что бактерии не выказывают никаких признаков эволюции. Их непрерывное и бесконечное деление наталкивает на мысль, что в среде бактерий изменениям места нет, поэтому нет и смерти как таковой, которая играет такую большую роль для многоклеточных организмов. И бактерии, как и некоторые простейшие, как показывает палеонтология, неизменны в течение тех изведанных миллионов и даже миллиардов лет, в которые жи­вотные и растительные организмы изменялись до неузнаваемости.

Кроме того, выяснился и еще более поразительный факт, касающийся геохимических функций в биосфере. Как уже говорилось, в течение геоло­гической истории эти функции оказались более устойчивыми, чем сами ви­ды организмов. Виды исчезают, но функция - нет. Если вид вымирает, ее подхватывают другие. Исследовав факты, Вернадский выяснил, что в био­сфере существует девять функций, а бактерии выполняли восемь из них²⁸¹. Ho затем оказалось, что функции могут быть сведены к пяти группам. И все пять успешно выполняются микроорганизмами. Этот окончательный вывод сделан в его большой обобщающей работе²⁸². Биогеохимическая роль бак­терий в самостоятельном поддержании функций означала ни много, ни ма­ло, что органический мир не мог постепенно усложняться, говорит Вернад­ский, сложиться из неживых реакций. Эволюционный процесс мог идти только внутри биосферы. C самого начала биосфера должна была быть це­лостной, даже если состояла из одних бактерий. «Возможность полного осуществления всех геохимических функций организмов в биосфере одно­клеточными организмами делает вероятным, что таково было первое появ­ление жизни... Таким образом, первое появление жизни при создании био­сферы должно было произойти не в виде появления одного какого-нибудь вида организма, а в виде их совокупности, отвечающей геохимическим функциям жизни. Должны были сразу появиться биоценозы»²⁸³.

Необходимость существования постоянного совместного экологиче­ского комплекса, а не медленное постепенное усложнение жизни, как ка­жется всем, кто мало знаком с учением о биосфере, и ставит под сомнение главную господствующую схему о происхождении жизни на Земле. Жизнь всегда существует в виде сообщества, в виде ценозов, а, следовательно, в виде сфер, охватывающих земной в данном случае шар, а не в виде некоего становящегося на ноги и развивающегося «древа жизни» на мертвой пла­нете. Геохимические функции жизни есть такие же законы ее существова­ния, как и законы размножения и как законы механики. Поэтому чтобы движение состоялось, как и в случае механического перемещения, необхо­димы как минимум три тела. B естественных условиях одна функция должна поддерживать другую, быть ей противоположной, иначе жизнь за­дохнется в собственных отходах²⁸⁴.

Таким образом, тот факт, что биосфера может состоять из одних бак­терий, указывает на то, что, по всей видимости, она из них и состояла, а другие, многоклеточные организмы внедрились в сообщество, уже про­цветавшее на Земле. И железная устойчивость геохимических функций, существующая на Земле миллиарды лет без особых изменений, указывает на мощность этой первичной, назовем ее так, фундаментальной биосфе­ры, поскольку именно хемолитотрофы функции и выполняют.

За последние полвека удивительные способности литотрофов откры­валась учеными следующего поколения множество раз. Ныне оказалось, что обнаружены целые континенты, гигантские невидимые миры хемо­синтезирующих организмов, миры, не укладывающиеся в обычные биоло­гические представления, которые все насквозь пронизаны идеей эволю­ции. Как и указывал Вернадский, стоит обратить внимание на то, что эти организмы не эволюционирующие и, следовательно, не умирающие. Они длятся в течение несметного количества лет, размножаясь с гигантской скоростью, стандарты смены поколений которой Вернадский и принимал за единицу биологического времени. Причем, как теперь выяснилось, от­сутствие эволюции данных организмов с лихвой восполняется разнообра­зием возможностей экологического поведения литотрофов.

Это доказал один из ведущих наших микробиологов, бывший заведую­щий Отделом микробных сообществ в Институте микробиологии PAH акаде­мик Г.А. Заварзин (1933-2011). B своих исследованиях он придавал большое значение тому основному методу, который открыл C.H. Виноградский, а именно методу элективных (избирательных) кулыур. Метод эффективный, и более того, исключительно показательный, наталкивающий на общую идею. B работе с бактериями Виноградский материализовал принцип отбора Дар­вина. Он сначала находит питательный субстрат, а организм появляется сам, обязательно находится, а затем ученый выделяет его культуру. Таким образом, утверждал Г.А. Заварзин, открытие Виноградского и явилось следствием но­вого, имеющего принципиальное значение для микробиологии подхода элек- тивности: сначала надо найти экологическую нишу, в которой может жить ор­ганизм, описать способ питания его, а затем он обнаружится, разумеется, при достаточной технике и навыках работы с культурами. И явилось, в сущности, не открытие организма, а целого набора новых наук, прежде всего экологиче­ской микробиологии. Таким способом, Виноградский сделал свои принципи­альные открытия уже не в чистой микробиологии, а на границе ее с экологи­ей, то есть в той же сфере, что и Вернадский, в области раздела сред²⁸⁵.

Метод элективных культур привел к впечатляющим результатам в ис­следовании хемосинтезирующих организмов. Оказалось, писал Г.А. Завар­зин, что если представить себе на основании знания минералогии, что в дан­ном месте имеется некоторое количество энергии, которое можно извлечь биологическим путем с помощью окислительно-восстановительной реакции, значит, в данном месте может быть какой-то организм, который этим и зани­мается. Выходит, мы вначале можем логически определить набор диагнозов, возможностей, содержащихся в геоценозе для микроскопических организ­мов. Ученый подсчитал, что насчитывается 378 признаков или возможностей ддя 13 групп организмов. Всевозможные перестановки из этого количества признаков и групп дают уже «логическое поле возможностей», насчитываю­щее 2 с половиной миллиона экологических ниш, если исключить логически несовместимые. И в каждом «узле», точке пересечения признаков организма со способами его питания должен находиться определенный вид микроорга­низмов. Новые открытые их виды попадают в эту сеть пространства «логи­ческих возможностей»²⁸⁶. Выходит, то представление об эволюции, которое мы воспринимаем в школе и привычно культивируем всю жизнь, сущест­венно, наполовину неполно. Хемосинтетики дополняют весь мир живого до целого. И во всем противоречат большим организмам.

При удивительной морфологической бедности, внешней одинаковости этих организмов они поразительно разнообразны в питании, как мы видели, у них 2,5 миллиона возможностей. При переходе к многоклеточным орга­низмам совсем наоборот: растет морфологическое разнообразие, но сужает­ся пространство логических возможностей. Эволюция движется путем за­крытия экологических ниш, как бы понуждая организмы к физиологиче­ским изобретениям вплоть до развития головного мозга, или цефализации. (Нет, недаром Бергсон назвал свой главный труд «Творческая эволюция»!). Таким образом, с точки зрения экологии микроорганизмов увеличение фи­зиологического богатства организмов обесценивается вырождением «про­странства логических возможностей» или обеднения экологического их по­ведения, и наоборот, видовая бедность компенсируется богатством пищево­го присвоения. Проигрываем в силе - выигрываем в расстоянии. 2,5 мил­лиона экологических ниш «обмениваются» на 2,5 миллиона видов, насчи­тываемых в современной систематике.

Вот почему так опередивший свое время Вернадский остался непонятен со своим непривычным выражением «монолит жизни», с помощью которот он пытался выразить мысль о прочном единстве жизни. Неоднократно он указывал на недостаточность представления об изменчивости, и считал не­измеримо более важным ддя себя продолжить поиски старых натуралистов и настойчиво выяснять пределы сохранения жизни, устойчивость поля жизни, которые нельзя понять на путях биологических, физиологических законо­мерностей. Надо рассматривать организм в единстве со его средой, которая является произведением биоты. Эволюция внешне заключается не только в наращивании физиологических изменений, а смысл ее в решении задачи: как при изменениях обеспечить прежнюю устойчивость жизни. Существенны невидимые нити, ткущие совсем иной тип эволюции, о котором он впервые догадался: изменение всего поля жизни вместе со своей внешней средой, эволюция всей геологической оболочки. Представление о недавнем возник­новении жизни из инертной материи с этой точки зрения не имеет никаких аргументов в свою защиту оно попросту ненаучно. Литосфера есть мине­ральное тело жизни, скелет «монолита жизни»²⁸⁷. Литотрофные, то есть пи­тающиеся минералами хемосинтетические сообщества организмов, сопря­женные с другими сообществами, о существовании которых во времена Дар­вина ничего не знали, располагаются в каждом логическом узелке - энерге­тическом центре биосферы. Bce газы, минералы, растворы, все более или менее сложные образования биосферы есть произведения ЖВ.

Исследования экологической роли мельчайших организмов - лито- трофов показали необозримое поле их жизнедеятельности. Там действует постулат одного из основателей микробиологии Мартина Бейеринка: «Бактерии развиваются повсюду, где есть условия для этого развития»²⁸⁸. Из этого правила, собственно говоря, и развивается учение об экологиче­ском «пространстве логических возможностей» микроорганизмов, зани­мающих все мыслимые ниши.

Таким образом, те представления об эволюции, которые сложились в биологии со времен Дарвина, требуют приведения их в соответствие с принципами биосферы Вернадского, подтверждаемыми современной эколо­гией микроорганизмов. Основной порок «школьной эволюции» заключает­ся в мысли о примитивности живых существ и о превращении простых ор­ганизмов в сложные. Ведя отсчет от человека, как вершины эволюции, мы вглядываемся в геологическое прошлое, населенное как бы все менее со­вершенными организмами, вымершими, не сумевшими приспособиться.

Ho сведение эволюции на творчество форм важно, но недостаточно. B общем проблемном поле, на границах наук, хотя бы в просторах биогео­химии или даже экологии, мы увидим, что эволюция предстанет сущест­венно другой: уменьшением «пространства логических возможностей» от бактерий до человека, идущее в течение 0,7 миллиарда лет. C экологиче­ской точки зрения все это время шло стремительное закрытие экологиче­ских ниш, то есть специализация организмов в своих узких экологических рамках и стремительная дифференциация. Недаром Бергсон считал при­способление не прогрессом, а ровно наоборот, затуханием «ёІап vital» в пределах данного вида. Любое приспособление есть тупик, отвлечение, окончание жизненного порыва и творческого изобретения нового, отход от ствола прогрессивного восхождения организмов в боковую ветвь.

Развитие микробиологии, совпавшее в ее экологическом отделе с идео­логической основой биогеохимии, показало, что в целом могущество жизни в прошлом не уменьшалось, во всяком случае, в масштабах вовлечения в орбиту жизнедеятельности инертных масс. Ha уровне микроорганизмов в гигантской степени возрастает количество экологических ниш, как мы ви­дели, до 2,5 миллионов способов взаимодействия живой и неживой приро­ды. Что доказывает мысль Вернадского о производности неживого из живо­го и ни на минуту не прекращающемся контроле живого мира над инертной материей, контроле над планетой. Дело и в другом: не уменьшение могуще­ства жизни мы можем расценивать с одной стороны и как биологическое творчество, что проявляется в огромном количестве форм жизни, а с другой стороны, как геологические результаты жизнедеятельности бактерий. B гео­логическом прошлом мы видим по мере движения вглубь по пластам уве­личение их мощности. Хотя на суше нигде нельзя найти сплошного, как бы эталонного геологического разреза от археозоя до антропогена, включаю­щего все геологические периоды, но по сопоставлению слоев из разных ареалов видно закономерное уменьшение каменной результативности жиз­недеятельности. Внизу, читай - в прошлом - располагаются многокиломет­ровые толщи базальта (не относимые пока к биогенным слоям) и гранита (гипотеза Вернадского об их биогенном происхождении теперь уже стала общим местом), вверху - антропогенный культурный слой в несколько мет­ров. Увеличение разнообразия ЖВ соответствует уменьшению мощности слоев - от многокилометровых толщ до метровых пластов.

B геологическом прошлом во всех пластах, в которых есть наруше­ние равновесия среднего содержания какого-либо элемента, которые мы квалифицируем обычно как залежи полезных ископаемых, отлагаются мо­гучие толщи аномалий, распространяющиеся на тысячи иногда километ­ров. Так, например, повышенное содержание марганца в Чиатурском бас­сейне или железа в Курской магнитной аномалии есть результат жизне­деятельности определенного вида бактерий.

Увеличение мощности древних слоев говорит об уменьшении диффе­ренциации ЖВ биосферы, теоретическое соображение о котором выражено в главе 15. Если мы мысленно начнем убирать из экологической системы биосферы человека, высших животных, позвоночных, цветковые растения и т.п. известных больших организмов, то их место не останется пусто, а будет заниматься низшими животными и растениями вплоть до бактерий. B таком мысленном процессе мощность каждого остающегося сообщества организмов будет возрастать, потому что количество жизни в соответствии с первым биогеохимическим принципом Вернадского останется неизмен­ным. He это ли наблюдается при движении назад по геологическим перио­дам, когда продуктивность работы оставшейся биоты возрастает?

Когда Вернадский написал в своей «Биосфере» о том, что бактерии являются самым мощным отрядом ЖВ, то есть опережающим все осталь­ные организмы по своей геохимической продуктивности, это были не об­разные слова. Когда мы смотрим на развитие жизни привычным школьным взглядом, у нас создается впечатление, что сегодняшнее буйство и гигант­ское разнообразие жизни с углублением в геологическое прошлое умень­шается. Видов становится меньше, в соответствии с популярным «древом жизни» они как бы усыхают. (Чего только стоит популярный образ о выхо­де убогого земноводного существа из моря на сушу!). Следовательно, дела­ем мы вывод, экологическое воздействие жизни на окружающую среду то­же уменьшается и, наконец, наступает такой момент, когда мы застаем поч­ти безжизненную планету с какой-то химической эволюцией в «первобыт­ном бульоне», видим первоначальный «рассвет жизни». Однако, откуда же взяться пресловутому бульону, если его некому приготовить?

Оказалось, все происходит с точностью «до наоборот». C углублени­ем в геологическое прошлое мощность жизни не уменьшается. Ho если даже не принимать во внимание экологическую роль ЖВ, которая не каж­дому понятна, а только морфологическое развитие организмов, то пред­ставления о развитых, высокоразвитых и т.п. организмах тоже оказывается устарелым. Bce это рудименты религиозного сознания и внушения об эво­люции простого к сложному в лоне материалистической парадигмы. Разве менее сложно по своему поведению, по разнообразию питания и по своей могущественной продуктивности сообщество микроорганизмов, нежели любое животное? A если учесть, что ни одно животное, в том числе и че­ловек не сможет существовать без микроорганизмов в своем теле ни од­ной минуты, то слова о монолите жизни не покажутся образом.

Уровень сложности всех без исключения организмов достаточен, что­бы обеспечить функционирования жизни как системы. У нее есть базо­вый, общий и никогда не проходящий, не снижающийся уровень сложно­сти. Поэтому и Ламарк, и Вернадский обнаружили в своем «списке проти­воположностей» живого и неживого пропасть на дистанции от неживого к живому, непроходимый барьер. И если стоит говорить об эволюции, TO нужно специально оговаривать выбор критериев, поскольку увеличение одного признака ведет к уменьшению другого.

Мощность бактериальной литотрофной биосферы заставляет внима­тельно отнестись к идеям о физическом росте шара планеты в геологиче­ском прошлом. Так считает, например, австралийский геолог У. Кэрри²⁸⁹. Если кто-то и способен на прирост массы, на переработку поступающей из космоса «сырой массы» вещества и энергии, то только микроорганиз­мы, которые как раз и структурировали вещество древней (или ранней?) Земли. B свете могущества микробиоты и в рамках модели расширяю­щейся Земли возможно объяснение замедления ее роста, поскольку геоло­ги сталкиваются со стабильной планетой за разведанное геологическое время. Возможно, взрывная дифференциация форм жизни на Земле и од­новременное обеднение минерального и органического питания приводит к замедлению и остановке роста планеты. Если к ней как к целому, дейст­вительно, можно применить понятие живого организма, то применима и теория обратного соотношения дифференциации и роста животных, кото­рая хорошо разработана биологом И.И. Шмальгаузеном²⁹⁰. Повышение разнообразия видов ведет к замедлению роста тела.

Ho суть даже не в этих внешних признаках могущества жизни, а в том, что развивавшаяся после Вернадского наука, идя самостоятельным путем, пришла в ту же точку, в которой он уже побывал. Естественные науки, по сути дела, переоткрыли биосферу заново. Ta жизнь, которую «проходят» в учебни­ках биологии, все ее богатство оказалось ничтожным по сравнению с бакте­риальной жизнью и по длительности существования, и по результатам жиз­недеятельности, и по разнообразию экологического контроля ЖВ над нежи­вой частью биосферы. Фундаментальная биосфера - хемолитотрофная био­сфера - обладает изумительной, в сущности, даже абсолютной гибкостью взаимодействий, поскольку все возможные логически пространства могут быть задействованы. Эта скорость управления веществом есть лишь отраже­ние скорости размножения - бега биологического времени-пространства.

Фундаментальная роль бактериальной биосферы доказывается и дле- нием ее. Только 0,7 миллиарда лет оказалось отпущено на ту биологиче­скую эволюцию, которая совсем еще недавно считалась основным содер­жанием геологической истории. Ho это время, чуть дольше фанерозоя, как выяснилось, занимает - даже по явным следам жизни - только 1/7 часть длительности выясненного сегодня существования биосферы на Земле. Ho развивавшиеся около 600 миллионов лет высшие биологические виды - не следствие и не порождение микроскопической жизни, скорее всего. У них только общее минеральное тело. Морфологически хемотрофные организ­мы представляют собой клетки без оформленного ядра. Их называют про­кариоты, тогда как у фото-, миксо- и гетеротрофов в клетках есть ядро, они называются по этому признаку эукариотами или эвкариотами.

Микроскопическая жизнь и не исчезла с развитием на ее экологиче­ской, но не морфологической основе многоклеточной жизни. Она по- прежнему составляет фундамент биосферы. Везде, где возможно, она по- прежнему согласно постулату Бейеринка разрабатывает свои экологиче­ские ниши. Известно, как трудно избавиться от мощного давления микро­бов на наших полях, в городах, в животноводстве. Повсюду цивилизации приходится ставить против нее химические барьеры. Известно так же, как легко и быстро возвращается микроскопическая жизнь туда, где ткань жи­вотной или растительной биосферы была нарушена по причине геологиче­ских или антропогенных катастроф и образовались возможные экологиче­ские ниши. B этом месте сразу возникает сообщество микроскопических автотрофов, затягивающих ткань нарушенной биосферы. Хемотрофы пер­выми приходят на остывающую лаву вулканических извержений. Образу­ются сопряженные системы «вулканы - бактерии». B них нет «первичной» минеральной основы и «вторичной» биолого-экологической среды. Есть единая система экологического круговорота вещества с участием микроб­ных сообществ²⁹¹. Вулканы могли бы быть лучшим учебным полигоном для изучения первичной, фундаментальной биосферы, потому что нигде не осуществляется настолько прямо и непосредственно метаболизм хемоли- тотрофов в их питательном минеральном субстрате, пока еще не «замазан­ном» многоклеточным «органическим» ЖВ.

Точно также и кажущаяся совсем уж далекой от биологии тектоника, то есть учение о движении больших масс, континентальных плит теперь связывают с захоронением продуктов жизнедеятельности. Подсчет, прове­денный недавно географом Н.Ф. Глазовским, показывает, что внесенная массой захороненного биогенного вещества энергия вполне достаточна для объяснения внутренней активности Земли и явлений субдукции²⁹².

Однако эти факты и гипотезы выходят за рамки данного исследования. Они просто вытекают из основных тезисов Вернадского о всюдности жизни и всегдашности биосферы, которые пока еще вызывают непонимание. Мы поражаемся тому, что ддя бактерий нет препятствий и запретных мест ддя жизнедеятельности, и со времен Вернадского примеры находок живых орга­низмов в самых неожиданных местах множатся. Их находят в ядерных реак­торах, на обшивках космических аппаратов, в грязевых вулканах глубоко на дне океана. Споры бактерий могут сохраняться в космосе неопределенно долго, никто не знает сколько. Нет таких химических соединений, включая смертельно ядовитые с нашей точки зрения, которые не могло бы стать пита­тельным ддя них субстратом, потому что они все изготавливаются биотой.

Теперь-то только и становится понятным введенный Вернадским термин (пока не получивший гражданства в науке) монолит жизни. Эко­система живого вещества неразделима как во времени, так и в простран­стве. Для нее планета во всем ее минеральном богатстве является «мине­ральным телом», неразрывно связанным со своей микроскопической мо­гущественной живой контролирующей частью. И если Вернадский по причине малочисленности фактов не мог доказать, что жизнь абсолютно всюдна, ныне это не надо доказывать. Факты стали общепринятыми. Те­перь прослеживается другая, непривычная перспектива в этом тезисе: жизнь возникает не просто там, где есть условия для нее, она сама создает условия для своего существования, и создает их на любом экологическом уровне, в том числе и на уровне микробных сообществ. Обилие и полнота экологического пищевого поведения хемотрофов показывает не случайное «приспособление» живых организмов к окружающей среде, но и нечто другое: единство экосистемы, где организмы являются необходимым ло­гическим и геохимическим звеном, повышающим ее энергоемкость.

И теперь, после того, как после Вернадского переоткрыта биосфера и ее размеры, состав и могущество стали выясняться быстрыми темпами, необходимо сопоставить представление о фундаментальной биосфере с принципом Гюйгенса-Вернадского, с идеей космического значения жизни. B ее свете выглядит уже анахронизмом представление о приспособлении жизни к неким условиям, что приводит к мысли о случайности жизни. Случайностью может быть только разнообразная конкретная экологиче­ская обстановка жизни, но контроль ею этой обстановки является законо­мерностью. Могущество и геохимическое разнообразие ЖВ, позволяющее вовлекать в жизненный круговорот все без исключения химические со­единения и преобразовывать их, повышать их химический потенциал, энергетическую мощность соединений свидетельствует о космическом значении жизни, а не о цеплянии ее за случайные пристанища.

Мы стоим только на первых ступенях начинающегося познания жиз­ни в космосе. И если Вернадский высказывал только предположения о жизни на Марсе, Венере, планетах земной группы, то есть твердых, где может существовать жизнь, то теперь у нас имеются уже первые, пока еще косвенные, но очень красноречивые факты существования организмов за пределами Земли. Сейчас обращается пристальное внимание на отыска­ние жизни на Марсе, на спутниках Юпитера Европе, где почти доказано присутствие жидкой воды под ледяной поверхностью и на Ио, покрытой

~ 293

деиствующими серными вулканами .

0 том же свидетельствует новая только что созданная недавно наука космическая петрография. Она исследует с единых позиций минеральное единство космических тел и обнаруживает сходную эволюцию всех пла­нет солнечной системы²⁹⁴. Ho есть еще более красноречивые и прямые факты. Недавно и русские, и американские ученые обнаружили в метео­ритах явные следы бактериальной деятельности²⁹⁵. И это позволяет пока еще неуверенно, но говорить о создании еще одной новой науки - экзопа­леонтологии - о жизни за пределами нашей планеты. Следовательно, на наших глазах создается и экзобиосферика.

И совершенно естественно, что существование прокариотной фунда­ментальной биосферы ставит по-новому, углубляет и обогащает то пред­ставление о биологическом пространстве-времени, которое выработано Вернадским. Новые открытия, с одной стороны, доказывают правомерность его эмпирических обобщений, а с другой - вносят в них новые чрезвычайно яркие черты пространства-времени, которые только могли быть едва наме­чены в научной атмосфере тридцатых-сороковых годов двадцатого века.

И, прежде всего, впечатляет открытие фундаментального факта от­крывшейся невероятной длительности существования биосферы, о кото­ром сказано выше. Ho является ли это дление возрастом самой планеты? 06 этом в следующей главе.