Общая характеристика системной модели правовой деятельности

B последнее время почти все теоретические исследования, рассматривающие тот или иной вопрос правовой действительности сквозь призму понятия «деятельность», связаны с попытками построить целостные системно-структурные модели правовой деятельности.

Аналогичная ситуация складывается и в общественных науках при исследованиях социальной деятельности. Э. Г. Юдин так определяет причину, которая подталкивает авторов системно-структурных анализов деятельности к поиску нового типа определения ее сущности: «В своей первоначальной форме соединение деятельности с системностью позволяет установить лишь TOT (в об- щем-то, тривиальный) факт, что деятельность как объект чрезвычайно сложна и чго в рамках наличных предметов изучения эту сложность не удается отобразить адекватно»^[247]. Поэтому в самом понятии правовой деятельности, его определении должно содержаться представление о ее системной сущности, но представление не о «системности вообще», а о системном характере правовой деятельности.

B качестве исходной точки системного анализа любой человеческой деятельности Э. Г. Юдин предлагает следующее определение:

«Деятельность есть специфически человеческая форма активного отношения к окружающему миру, содержание которого составляет целесообразное изменение и преобразование этого мира на основе освоения и развития наличных форм культуры... B отличие от действий животных более или менее развитая деятельность человека предполагает противопоставление логики человеческих целей и логики самого объекта. Природа деятельности определяется сложным взаимодействием цели, средства и результата деятельности»¹. По всей вероятности, для автора это понимание деятельности непосредственно включает идею о ее структуре: «Всеобщая структура деятельности включает в себя цель, средство, результат и сам процесс деятельности»². Однако модель структуры, при всей ее значимости для понимания природы деятельности, не может полностью отразить системную ее сущность. Тем не менее, анализируя другие подходы к затрагиваемой проблеме, можно заметить, что и другие авторы больше внимания уделяют именно структуре деятельности. B этой связи особый интерес представляет предложенная M. С. Каганом модель «морфологической структуры» человеческой деятельности, вытекающая из даваемого им определения: «Человеческая деятельность может быть определена как активность субъекта, направленная на объекты или на других субъектов, а сам человек должен рассматриваться как субъект деятельности»³. B соответствии с этим «всеобщая» модель человеческой деятельности состоит их трех ее основных элементов:

— субъект, наделенный активностью и направляющий ее на объекты или на других субъектов;

— объект, на который направлена активность субъекта (точнее, субъектов);

— сама эта активность, выражающаяся в том или ином способе овладения объекта субъектом или в установлении субъектом коммуникативного взаимодействия с другими субъектами⁴.

B обществоведческой литературе справедливо отмечается, что начало подобному пониманию деятельности было положено немецкой классической философией, прежде всего диалектикой Г. В. Ф. Гегеля. Именно отсюда берет свое начало распространен- ^{[248] [249] [250] [251] ное понимание деятельности как «единства цели, средства и результата, представленного в процессе». Исходя из подобного понимания деятельности, можно выделить ее внутреннюю структуру, которая образуется из следующих компонентов: субъект — потребность — мотив — цель — объект — предмет — условия — средства — результат1.}

Данный подход (при всей его четкости и методологической востребованности) подвергался в философской литературе уточнениям. Л. Николов вполне обоснованно замечал, что на основе предложенной модели складывается впечатление, что «сама активность», т. e. сама человеческая деятельность, оказывается элементом человеческой деятельности. То, что предлагает M. С. Каган, по мнению Л. Николова, является по существу моделью системы, значительно более широкой, чем собственно человеческая деятельность, а именно системы «человек — объективная действительность», или «человек — среда». Модель, предложенная M. С. Каганом, показывает, в какой системе находится человеческая деятельность как ее подсистема, но не структуру самой деятельности. Если это есть модель человеческой деятельности, то она является «внешней» моделью. Разумеется, структуры внешней и внутренней моделей человеческой деятельности взаимно связаны и зависимы, но это есть различные структуры.

Плодом широко распространенного смешения этих двух структур является почти общепринятое, но, по существу, абсурдное утверждение, что субъект, т. e. человек, является элементом своей собственной деятельности. Иной вопрос, чго человек может быть элементом общественной деятельности, в которой обязательно, кроме него, присутствуют и другие элементы, и другие люди. He раскрыв различий между человеческой деятельностью, рассматриваемой как деятельность отдельного человеческого индивида, и деятельностью, понимаемой как деятельность социальных общностей и общества в целом, нельзя выработать ясное представление и о взаимосвязях между деятельностью как свойством и существованием индивидов и деятельностью как бытием общества и социальных совокупностей². Интересным представляется предложение Л. Николова: «Если «всеобщая структура» деятельности фиксирует ее необходимые и достаточные элементы, которые присутствуют ^{[252] [253] в любом процессе деятельности, независимо от того, к какому виду, типу или форме относится этот процесс, то другая структура, которая может быть условно названа «совокупная структура» деятельности, фиксирует отдельные виды, типы или формы как компоненты совокупной деятельности человека»[254]. Автор далее пишет о четырех основных структурных образованиях, в рамках которых протекает человеческая деятельность:}

— всеобщая структура деятельности, осуществляемой отдельным человеческим индивидом;

— совокупная структура деятельности, осуществляемой отдельным человеческим индивидом;

— всеобщая структура общественной деятельности;

— совокупная структура общественной деятельности^[255].

Однако использование полученных Л. Николовым результатов

при исследовании правовой сферы оказывается затруднительным. B связи с этим можно в чем-то согласиться с Л. П. Буевой, автором предисловия к цитируемой книге Л. Николова. Признавая данное исследование интересным и творческим, логически грамотным и непротиворечивым при применении структурного анализа, она призывает не забывать и об относительности тех системно-структурных построений, которые нередко претендуют на некие абсолюты научного знания. «Системность», зачастую не прибавляя нового знания, становится модной наукообразной формой изложения достаточно тривиальных истин^[256].

B определенном смысле подтверждением этому может послужить очень интересное исследование В. П. Фофанова, которое прямо посвящено социальной деятельности как системе. Оно могло бы явиться методологической основой для нашего исследования. Особенно привлекательными представляются следующие положения: «Для достижения подлинно системного понимания социальной деятельности необходимо преодолеть три основные разновидности неполноты выделения системы, имеющиеся в научной литературе: во-первых, сведение живой социальной деятельности к действиям отдельного человека, во-вторых, сведение социальной деятельности вообще к живой социальной деятельности и, в-третьих, сведение взаимной деятельности двух субъектов к деятельности одного субъекта»^[257]. Ho затем автор (как-то плавно и без объяснений) переходит к исследованию не социальной деятельности как системы, а системы социальной деятельности. Думается, что это связанные теоретические модели, но все-таки разные. Чем-то это различие напоминает рассмотренное ранее различие внутренней и внешней модели человеческой деятельности в изложении Л. Николова. B этом можно убедиться, ознакомившись с остальными положениями концепции В. П. Фофанова. Он полагает, что система социальной деятельности — это сложное, внутренне дифференцированное единство, состоящее из вполне определенных элементов. Если понимать социальную систему как раздвоение деятельности на живую и опредмеченную, возникает следующая картина. Имеется субъект — носитель живой деятельности и опредмеченная деятельность как противоположность субъекта, т. e. объект. Объект выступает как вещь, в которую воплощается живая деятельность. Процесс движения состоит во взаимопереходах живой деятельности в опредмеченную и обратно. На основании этого В. П. Фофанов констатирует, чго различение живой и опредмеченной деятельности имеет фундаментальный характер^[258].

Таким образом, простейшая система социальной деятельности есть самовоспроизводящийся цикл. Условия в виде опредмеченной деятельности детерминируют деятельность каждого из субъектов; разнонаправленная деятельность каждого из субъектов снимается их взаимодействием; взаимодействие опредмечивается, модифицируя условия; новые условия полагают новый акт взаимодействия субъектов, и т. д.^[259]

Конечно, данная модель также имеет определенное методологическое значение при исследовании системы правовой деятельности, но вряд ли мы можем отказаться от поставленной задачи — исследовать саму правовую деятельность как систему.

Можно было бы продолжить анализ философских подходов, но приходится констатировать, что при всех их различиях, и им присущи все те достоинства и недостатки, которые обнаружились в приводимых выше позициях. Похожая картина сложилась и в юридической литературе. Основываясь на различных общефилософских постулатах, исследователи предпринимают активные попытки постижения правовой систематики, ищут адекватную схему организационной структуризации правовой деятельности. C этой точки зрения заслуживают внимания, по меньшей мере, два подхода, обнаруживаемые в отечественной литературе. Один из них представлен в работах В. H. Карташова, который одним из первых в отечественном правоведении осуществил системно-структурное исследование юридической деятельности. Поскольку последняя (т. e. юридическая деятельность) в современных условиях не может не быть правовой, то приводимые им положения заслуживают рассмотрения.

Сразу следует заметить, что автор (В. H. Карташов) вообще не ставит целью рассмотреть систему юридической деятельности, а ограничивается структурно-функциональным исследованием. Однако при раскрытии структуры юридической деятельности он явно выходит за пределы традиционного ее понимания. Достаточно познакомиться со сделанными им выводами. Во-первых, ЮД^[260], с его точки зрения, представляет сложное полиструктурное образование. Во-вторых, он считает, что структурный подход требует уяснения содержания и формы ЮД, поскольку они, в первую очередь, раскрывают ее строение как цельного и относительно самостоятельного явления правовой системы общества. Взаимно детерминируя друг друга, содержание и форма обусловливают возникновение у ЮД разнообразных интегрирующих связей и отношений. В-третьих, в его представлении, конституирующими элементами содержания ЮД являются субъекты, юридические действия и операции, средства и способы их осуществления, результаты действий. Форма, служащая организующим началом для элементов содержания, имеет свою собственную структуру, которая находит отражение в существовании внутренней и внешней формы, типологии ЮД, а также в том, что кащдой из этих сторон ЮД присущи самостоятельные компоненты и способы их взаимодействия. В-четвертых, цели, мотивы, знания и другие элементы сознания выступают по отношению к ЮД в качестве идеальных факторов, детерминирующих ее существование и функционирование. Они составляют психологический механизм ЮД^[261].

Полагаем, что В. H. Карташову не удалось строго выдержать методологические требования структурных моделей деятельности (например, соблюсти диалектику общественного и индивидуального в деятельности). A для полноты анализа юридической деятельности ему пришлось использовать еще и парную категорию «форма — содержание», что переводит его исследование несколько в иную плоскость. He совсем ясно, с какой целью тогда необходимо было прибегать к использованию терминологии структурно-функционального анализа. B то же время нельзя не заметить, что полученные им результаты во многом носят вполне достоверный характер.

Другое видение проблемы предложено В. А. Мальцевым, который само право представляет как нормативно-деятельностную систему. Он считает, что с точки зрения деятельностного подхода в современном динамичном обществе право представляет собой социальную деятельность опосредствования субъект-субъектных отношений по установлению необходимой нормативной упорядоченности человеческого поведения. Особенно интересна его модель правовой деятельности, в которой можно узнать некоторые черты приведенной выше модели В. П. Фофанова: «Правовая деятельность, таким образом, представляет собой неразрывное единство процессов нормативного опредмечивания и нормативного распредмечивания: она непрерывно переходит из динамической формы праводействующего процесса в статическую форму нормативного воплощения и обратно. Нормативное опредмечивание есть превращение и переход правотворческого потенциала, деятельной правоспособности из формы движения в определенную форму нормативного предмета. Нормативное распредмечивание — это процесс перехода нормативного предмета из его собственной предметной определенности в форму правоприменения и правоисполнения, превращения предметно- воплощенных форм в форму должного поведения. B распредмечивающей деятельности человек осваивает нормативный предмет, делает его мерой и сущностью своей социальной активности, постепенно включает его в состав материальной и духовной культуры. Нормативно-предметное изменение наличного социального бытия есть и предпосылка, и необходимое условие для правового самоизменения поведения человека»^[262].

Представленная В. А. Мальцевым теоретическая модель носит предельно широкий характер, поскольку позволяет отразить всю правовую «материю», а также включенность правового способа бытия во все социальные процессы. Об этом свидетельствуют и выводы, сделанные автором: «Таким образом, процессы нормативного опредмечивания и нормативного распредмечивания раскрывают внутренний динамизм права как живого целого организма, функционирующего как активная социальная деятельность. B ходе нормативного опредмечивания и нормативного распредмечивания создаются и воссоздаются элементы права — составной части единой духовной культуры человечества, наследуются его особо значимые ценности, происходит формирование правового человека, его включение в правовые межсубъектные отношения, в правовую связь с обществом и государством»^[263].

Ho и в этом случае не наблюдается категориальной чистоты: право понимается В. А. Мальцевым как деятельность, деятельность как система, а, в конечном счете, речь идет о субстанции правовой (и в целом социальной) реальности. Мы уже это наблюдали у В. П. Фофанова, который отождествил деятельность как социальную систему с системой социальной деятельности, а затем (что, на наш взгляд, весьма точно) последнюю признал субстанциональной характеристикой общества^[264].

Почему же «системотворчество» заканчивается весьма неэффективно с точки зрения получения новых знаний относительно правовой деятельности? Думается, чго и здесь наблюдается общая тенденция преувеличения возможностей системного исследования, о которой предупреждали отечественные обществоведы. C ними вполне обоснованно соглашается методолог-правовед Д. А. Керимов: «Нельзя не видеть известных достижений современных системных исследований (особенно общей теории систем^[265]), хотя они и остаются пока довольно скромными. B настоящее время определены лишь основные направления системных исследований, происходит процесс накопления понятийного аппарата этих исследований, проведены отдельные «пробы», «эксперименты» их приложения к различным объектам познания»^[266].

При данных обстоятельствах целесообразно с учетом некоторых методологических основ попытаться самостоятельно представить теоретическую модель индивидуальной правовой деятельности как системы. B качестве одной из таких методологических основ может послужить определение деятельности, которое дает ученый-философ В. H. Сагатовский и которое, по нашему мнению, наиболее отвечает требованиям системности: «Деятельность есть саморазвивающаяся система активных отношений субъектов к объекту и друг к другу, опосредованных средствами воздействия и программами, где каждый из членов отношения включает в себя искусственное и естественное, нуждается в производстве и воспроизводстве и является саморазвивающейся подсистемой»^[267].

Приняв данное определение в качестве отправного, уместно воспользоваться и предлагаемой им парадигмой системности^[268]. Выбор парадигмы во многом обусловлен тем, что данный автор сумел, на наш взгляд, приспособить, конкретизировать, уточнить системный подход в соответствии с объективной логикой развития самого объекта исследования — человеческой деятельности^[269]. При этом хотелось бы воспроизвести только те общефилософские постулаты системного подхода в интерпретации В. H. Сагатовского, которые позволят нам увидеть реальную правовую систематику.

Тезис первый: возникающая, создаваемая или осознаваемая (как в нашем случае) система выделяется из окружающей среды. Если мы хотим понять систему как специфическое образование, а «системный подход» как специфический метод его получения, надо показать отношение системы к среде, как конституирующее (отличающее систему от среды), так и генетическое (выделяющее систему из среды).

Система — это конечное множество, объективно выделенное из среды в соответствии с каким-то основанием выделения.

Среда — все то, чго не входит в систему, бесконечность.

Тезис второй: для того чтобы произошло выделение системы из среды, последняя должна содержать в себе: 1) системообразующие факторы (основание выделения, отбрасывающее, говоря образно, тень, под которую из остальной среды «вырезается» система);

2) системонаполняющие факторы (компоненты среды, преобразующиеся в компоненты системы); 3) системообусловливающие факторы (условия деятельности системы). Используя данный тезис, обозначим каждый из видов этих факторов применительно к правовой деятельности.

1. B число системообразующих факторов входят проблемная ситуация и целевое состояние. Первый этап системного подхода — осознание проблемной ситуации, в результате которого субъект отчетливо осознает смысл деятельности в целом, отвечает на вопрос, зачем создается (осознается) система.

Поскольку смысл правовой деятельности заключается в том, чтобы способ ее организации и осуществления позволял при возникновении споров (проблемная ситуация) обеспечивать вынесение юридического решения, то для достижения этого необходимо возникновение и функционирование правового отношения (целевое состояние), т. e. у субъектов правовой деятельности должна возникнуть и актуализироваться дополнительная, новая взаимосвязь по поводу необходимых объектов.

2. Приступая к рассмотрению системонаполняющих факторов, из свойств вещи следует выбрать только те, которые имеют функциональное значение, т. e. конституируют такое отношение системы к целевому состоянию, которое обеспечивает его достижение. Назовем множество функциональных свойств функциональным статусом системы. По отношению к организационной системе, например, это список прав и обязанностей, что должна делать система, чтобы отвечать своему назначению. Далее из элементного состава вещи выбирается множество носителей функциональных свойств и тем самым состав элементов вещи преобразуется в комплекс частей системы. Элемент становится частью, когда в нем «отсекается» все лишнее по отношению к функциональному статусу, призванному обеспечить целенаправленную деятельность системы.

Из множества отношений, существующих ме^ду элементами вещи, выбирается подмножество, образующее структуру, упорядоченную по отношению к цели и смыслу. Синтез комплекса частей и структуры образует конструкцию системы. Комплекс частей и структура (совокупность функциональных отношений) являются необходимыми условиями функционального статуса системы. Их синтез — конструкция — обеспечивает необходимые и достаточные условия.

B нашем случае в качестве таких элементов должны выступать прежде всего реально существующие у субъектов правовой деятельности субъективные права и юридические обязанности^[270]. Как отмечает С. С. Алексеев, «соотношение прав и обязанностей, с одной стороны, групп («пучков») прав и обязанностей — с другой, полностью вписывается в типическую конструкцию системных связей»^[271]. Конкретные правомерные поведенческие акты, действия и операции, осуществляемые их носителями сообразно с уже имеющимся у них правами и обязанностями, создадут разнообразные юридические конструкции правовой деятельности. Именно под воздействием реального поведения субъектов взаимодействия активизируются возможности и долженствования, заложенные на модельном уровне. Правомочия и долженствования, заложенные в субъективных правах и обязанностях, представляют собой внутреннюю форму, структуру правоотношения, под воздействием которой должно развиваться реальное взаимодействие субъектов правоотношения.

Правильно отмечается в философской литературе: «Деятельность как содержание общественной жизни предстает дискретной, расчлененной на элементы (акты, действия, операции, средства, предметы, субъекты с их целями и мотивами), связь которых и образует то, что называют внутренней формой, или собственной структурой деятельности. Конкретная природа, характер связей меняются в зависимости от структурного уровня деятельности (деятельность индивида, группы, общности) и определяются конкретноисторическими условиями. Идея структурных уровней все больше привлекает внимание исследователей, имеются работы, где эта идея реализуется в плане как методологическом, так и конкретных разработок»^[272]. B соответствии с этим В. H. Сагатовский считает важнейшей задачей при исследовании деятельности — соотнесение в единой системе различных способов представления структуры деятельности как взаимодополняющих аспектов. Это, во-первых, категориальная парадигма, инвариантная для любых видов, аспектов и уровней деятельности, которая берет начало от известной марксовской характеристики любой производственной деятельности (субъект, объект, цель, средства, сам процесс). Во-вторых, это макроструктура, отражающая основные организационные уровни деятельности любого вида (действие, операция, деятельность в целом). В-третьих, это структура, включающая основные предметные виды и аспекты деятельности (M. С. Каган и M. С. Кветной)^[273].

C учетом того, что в данном случае нас интересует общетеоретическая модель индивидуальной правовой деятельности, полагаем, что для ее отображения применим именно уровень макроструктуры — действие, операция, деятельность.

3. Ho нельзя забывать о внешних условиях, влияющих на характер реализации всех названных системообразующих и системонаполняющих факторов. Применительно к правовой деятельности как системе в качестве таковых системообусловливающих факторов выступают правовой статус предполагаемых субъектов, затем — юридический факт^[274] и, наконец (при необходимости), — правоприменительный акт, конкретизирующий объем субъективных прав и юридических обязанностей либо констатирующий их наличие у конкретных субъектов. Следует помнить и об объекте, предмете, а также о результате правовой деятельности, о специфике которых уже говорилось ранее.

Думается, что именно перечисленные три группы факторов задают реальную динамику правовой деятельности как системе.

При внимательном взгляде на изложенное становится очевидным, что общетеоретическая модель правовой деятельности как системы напоминает известную в юридической науке конструкцию состава и структуры правового отношения. Могло ли быть иначе? Думается, нет.

B философской литературе уже давно разрабатывается идея о взаимосвязи общественных отношений и деятельности. Достаточно привести очень убедительные положения из работы В. П. Фофанова: «Понятие «социальная деятельность вообще» фиксирует социальный процесс в его неразличенности, в абстрактном равенстве себе. Однако реально социальный процесс существует как сложное, многообразное в себе целое. Понятие «общественное отношение» и фиксирует социальный процесс в его различенности, содержательности, а потому и оформленности. Общественное отношение — это реально существующая система деятельности в ее конкретном виде. Ее субстанция — социальная деятельность»^[275]. Еще более точно об этом высказался В. M. Соковнин: «Наполнение» человека общественными отношениями, по всей вероятности, должно происходить благодаря тому же механизму, который реализует эти общественные отношения, и он не может быть не чем иным, как деятельностью самого человека»^[276].

Bce это побуждает нас к рассмотрению соотношения правовой деятельности и правового отношения. Данная проблема в юриспруденции до сих пор не нашла однозначного разрешения. Даже законодатель, не имея четкого основания в виде разработанных теоретических положений, в разных законодательных актах использует слова «общественные отношения» и «деятельность» для обозначения одного и того же — предмета правового регулирования. Достаточно сравнить ст. ст. 1 и 2 ГК РФ, где речь идет об общественных отношениях, регулируемых гражданским законодательством, затем ст. 3 Бюджетного кодекса Российской Федерации (далее — БК РФ), в которой уже говорится о нормативных правовых актах, регулирующих правоотношения, и, наконец, ст. 6 БК РФ, где дано определение бюджетного процесса как регламентируемой нормами права деятельности соответствующих органов^[277].

B юридической литературе рассмотрение соотношения указанных категорий ранее опиралось на общефилософские постулаты, касающиеся данной проблемы. Отечественная наука отдавала в этом вопросе приоритет марксистско-ленинскому пониманию диалектической связи общественных отношений с поведением людей, с их деятельностью. Было установлено, что связь эта имеет генетический, взаимопорождающий характер. Общественные отношения и социальная деятельность взаимодействуют, обусловливают обоюдное возникновение и развитие. Однако по поводу того, как конкретно раскрыть эту взаимообусловленность, окончательного мнения так и не сформировалось. Анализируя то или иное высказывание основоположников марксизма-ленинизма, обществоведы, а вслед за ними и правоведы высказывали различные мнения на этот счет.

Некоторые исходили из слов В. И. Ленина: «Исследуя действительные общественные отношения и их действительное развитие, я исследую именно продукт деятельности живых личностей»^[278]. B этом же плане трактовали и следующее его высказывание: «Социолог-материалист, делающий предметом своего изучения определенные общественные отношения людей, тем самым уже изучает и реальных личностей, из действий которых и слагаются эти отношения»^[279]. Приводя данные высказывания, Ю. К. Толстой считал: «Как видим, В. И. Ленин отмечает здесь, что общественные отношения слагаются из действий личностей, что, таким образом, действия личностей образуют содержание этих отношений. Следовательно, регулируя поведение людей как участников общественных отношений, право регулирует и те отношения, которые слагаются из действий людей»^[280].

Однако в работах В. И. Ленина обнаруживали и другое теоретическое положение, из которого можно сделать иной вывод на этот счет. Так, он писал о том, что идеологические отношения представляют собой лишь надстройку над материальными, «складывающимися помимо воли и сознания человека, как (результат) форма деятельности человека, направленной на поддержание его существования»^[281]. Из этого многие исследователи правоотношений до сих пор делают вывод о том, что общественные отношения возникают из действий людей, порождаются их поведением^[282].

Ho потом вспоминают известное высказывание К. Маркса: «Существуют, однако, отношения, которые определяют действия как частных лиц, так и отдельных представителей власти и которые столь же независимы от них, как способ дыхания»^[283]. Получается, что общественные отношения сами определяют действия различных субъектов.

Приходится признать справедливость следующего философского вывода: «Общественные отношения нельзя отрывать от человеческой деятельности, но нельзя безоговорочно и ставить между ними знак равенства. He противопоставление или безоговорочное отождествление деятельности и общественных отношений, а принцип их единства — непреложная методологическая установка познания исторической действительности»^[284]. B связи с этим исследования человеческой деятельности практически всегда сопряжены с обозначением этого единства. Например, в философской литературе утверждается: «Всякое общественное отношение существует реально и актуально не посредством деятельности, а в самой деятельности: деятельность и есть отношение индивида к внешнему миру, к другим людям. Между различными сферами общественной жизни, разумеется, может существовать отношение, имеющее опосредствованный характер, но это опосредствование осуществляется опять-таки через деятельность других людей, в иной сфере общественной действительности. Поэтому нельзя представлять общественные отношения как нечто существующее вне деятельности, B TOM смысле, чго деятельности может и не быть, а отношения все равно будут; о реальности отношения в таком случае можно говорить лишь в потенциальном, а не в актуальном смысле»^[285]. Л. П. Буева рассматривала общественные отношения применительно к деятельности как способ соединения ее элементов. Кроме этого, она пишет, что «...рассматривая общественные отношения человека изолированно от деятельности, мы лишаемся возможности увидеть основание, на котором возникают и изменяются определенные общественные отношения как исторически конкретные формы осуществления деятельности человека. B то же время анализ деятельности вне системы общественных отношений абстрактен. Основой подобной модели выступает изолированный индивид, а общество в этом случае оказывается механической суммой индивидов. При таком подходе нельзя объяснить, по каким законам организуется их деятельность, а тем более приобретает общественный характер»^[286]. Интересно ее видение этого единства: «.Деятельность и общественные отношения являются необходимыми сторонами взаимосвязи личности и общества и ни одна из этих сторон не может заменить другую: анализ деятельности вскрывает динамику, развитие функций и способностей общественного человека, анализ отношений — движущие силы, направление деятельности, исторические формы и законы ее развития и стимуляции»^[287]. К. Маркс и Ф. Энгельс отмечали единство этих двух сторон применительно к экономической сфере жизни: «Определенные индивиды, определенным образом занимающиеся производственной деятельностью, вступают в определенные общественные и политические отношения»^[288].

B специальном философском исследовании, посвященном диалектике общественных отношений и человеческой деятельности, отмечается, что категория «общественные отношения» относится к такому уровню абстракции, что содержательная интерпретация ее возможна только в том случае, если для нее будет найден соответствующий категориальный коррелят, т. e. если она будет представлена как соотносительная категория с категорией того же порядка. Такой категорией для «общественных отношений» является «деятельность». «Деятельность» — это не просто одно из понятий, с которым следует соотносить «общественные отношения». Они — диалектически связанная пара категорий. Общественные отношения и деятельность представляют собой форму и содержание истории. Если деятельность есть процесс, реальное преобразование, то общественные отношения — общественная форма, в которой движется данный процесс. Примат содержания относительно формы — это примат действия относительно его формы. Формы деятельности могут сменяться только в результате самой деятельности, в ходе ее протекания»^[289]. Подобные взгляды близки многим исследователям- правоведам: «С одной стороны, общественные отношения существуют постольку, поскольку они воспроизводятся субъектами деятельности: субъект их продуцирует и является их носителем. ... C другой стороны, воспроизводимые общественные отношения придают особые социальные качества субъектам, процессу и продукту деятельности, выступая в то же время в качестве ее регуляторов как общественная форма, в которой протекает деятельность»^[290].

B связи с этим становятся понятными предлагаемые в правоведении определения правоотношения как «специфической формы социального взаимодействия субъектов права с целью реализации интересов и достижения результата, предусмотренного законом или не противоречащего закону, и также иным источникам права»^[291]. Правда, данное определение имеет своим источником скорее не марксистские положения, а веберовскую трактовку социального отношения как поведения нескольких людей, соотнесенное по своему смыслу друг с другом и ориентирующееся на это^[292]. Тем не менее, практическое отождествление правоотношения и правового поведения вряд ли приближает нас к пониманию природы этих правовых явлений, а также затрудняет рассмотрение ряда традиционных вопросов юридической науки (например, проблем предмета правового регулирования, общетеоретической модели правореализации и т. д.).

Следует согласиться с имеющимся в юридической литературе мнением о том, что категории «общественное отношение» и «общественно значимое поведение» органически взаимосвязаны между собой, но вряд ли является оправданным как проводить между ними непроходимую грань, так и отождествлять их. Механизм этой взаимосвязи может быть условно представлен следующим образом: «По крайней мере, в тех сферах жизнедеятельности людей, где применяется нормативное регулирование, общественное отношение встречается как в “идеальном”, так и объективно-реальном, фактическом виде. Оно существует “идеально”, пока складывается и функционирует в фазе той модели, которая намечена в социальной норме, и наполняется живым содержанием, когда эта модель находит конкретное жизненное воплощение в реальном поведении участников данного отношения. Если общественные отношения, не подвергаемые нормативному воздействию, появляются и протекают с начала до конца только как фактические, то регулируемые отношения возникают непременно в идеальном виде и уже в этом качестве начинают излучать правовую «энергию», оказывающую регулятивное и идеологическое воздействие на своих участников. Причем это — существующие, наличные отношения, которым свойственна относительно самостоятельная социальная ценность. ...В отличие от этого, поведение членов общества не имеет идеального состояния бытия. B рамках нормативно регулированных отношений оно может быть в потенции, поскольку его идеальный образец (масштаб) обозначен в правовой или иной социальной норме. Однако это — пока не наличное, а только возможное, должное или возможно-должное поведение. Дальнейшую регулирующую роль здесь играет не само поведение, а его идеальный образец, трансформированный в субъективное право, обязанность, полномочия и т. д.»^[293]

Приведенный вариант рассмотрения соотношения указанных категорий представляется плодотворным именно в целях обоснования относительной самостоятельности категории «правовая деятельность». Понятие социального (общественного) отношения связано с общефилософской категорией отношения. По мнению отечественных философов, «вступить в отношение всегда означает проявить общую природу с соотносящимися и обнаружить на этой основе отличие от соотносящегося»^[294]. B этой связи отношение понимается как «взаимоположение обособленных предметов, явлений, возможное в силу их общей природы и основывающееся на их свойствах»^[295]. Данное определение применимо и к понятию общественного отношения. Следует только иметь в виду специфику социального отношения, субъекты которого имеют общую природу не в качестве физических или даже биологических существ, а в качестве деятелей, совершающих осмысленные и ценностно значимые с позиций всего общества поведенческие акты, т. e. деятельность.

Справедливо пишет А. В. Поляков: «Каждый социальный субъект в течение своей жизни живет в неком «правовом поле» прав и обязанностей, императивно-атрибутивная энергетика которого воздействует на окружающих, определяя их поведение по соблюдению общих запретностей, исполнению конкретных обязанностей и использованию определенных правомочий по отношению к субъекту, актуализация которых зависит от разнообразных правовых фактов. B этой ситуации «лицом к лицу», когда субъекты правоотношения персонифицированы, они выступают как субъекты правовых отношений не только общего, но также конкретного вида»^[296].

Следовательно, правовые отношения предстают как такие обусловленные всей предшествующей деятельностью людей взаимосвязи, взаимозависимости или обособления (разграничения) субъектов правоотношений, которые, возникнув идеально в форме их субъективных прав и юридических обязанностей, затем имеют тенденцию к развитию в соответствии с последними в форме различных реальных действий и операций этих субъектов, т. e. в форме правовой деятельности. Как видим, деятельность как субстанция^[297] правовой действительности выступает сразу в нескольких ролях — и в качестве предпосылки возникновения правоотношений, и в качестве одной из форм их бытия, и в качестве содержания процесса, приводящего к изменению или прекращению конкретного правоотношения. В. H. Кудрявцев, исследуя правовое поведение, приходит к аналогичному выводу: «Таким образом, поведение, регулируемое правом, включает в себя: а) вступление в правоотношение; б) его реализацию; в) изменение или прекращение правоотношения»^[298]. Сами же правоотношения приобретают в зависимости от различных действий их участников неодинаковые формы бытия. Единство правовой деятельности и правовых отношений обеспечивается одинаковым субъектным составом (субстратом^[299]) и тех и других. B свое время еще Г. В. Ф. Гегель подчеркивал необходимость «понять и выразить истинное не как субстанцию только, но равным образом и как субъект»^[300]. Поэтому в центре проблемы соотношения правовых отношений и правовой деятельности находятся человек и общество, поскольку только в рамках общественной жизни люди, преследуя свои цели, воспроизводят правовой способ бытия, который единственно и является вместилищем всех правовых явлений и процессов. Именно в нем в рамках правоотношений действуют субъекты правовой деятельности, именно его в последнее время исследуют правоведы, опираясь на принципы системного подхода.

Полагаем, что структурно-системные модели как правовой деятельности, так и правового отношения имеют смысл только в качестве «внешних» моделей, которые включаются составными частями в систему «среда — человек — деятельность (отношение)». Неслучайно при попытке создать «внутреннюю модель» (т. e. рассмотреть правоотношение как систему) автор одноименной монографии был вынужден в самом ее начале сделать оговорку, что в работе правоотношение понимается не в строго философском смысле, не просто как правовая связь (структура), а как единство этой связи с рядом явлений, которые считаются его элементами^[301]. Нельзя признать такой подход богаче и глубже общефилософского понимания отношения, как утверждает В. H. Протасов^[302]. Только при рассмотрении правовой системы общества правовая деятельность и правовые отношения могут быть системно представлены в соответствии CO своим предназначением, заняв определенное место в целостной картине правовой жизни в современных условиях.

3.2.