Вильгельм Тирский ПАЛЕСТИНА В ПРАВЛЕНИЕ АМАЛЬРИКА И БАЛДУИНА IV: ВОЙНЫ С САЛАДИНОМ 1163-1184 гг.

(между 1170 и 1184 гг.)

Начинается книга девятнадцатая^[75]

I. После бездетной смерти государя Бал- дуина III, четвертого короля Иерусалимского из латин, его преемником по управлению Святой землей был государь Амальрик, его единственный брат, граф Иоппе и Аскалона, пятый латинский король; случилось же то в год от воплощения Господня 1163-й, 62 года спустя после освобождения любезного Богу города.

II. Это был человек большой государственной опытности и во всех своих делах обнаруживал ум и осмотрительность; его речь не была свободна, но не так, чтобы то можно было вменить ему в недостаток: она не имела только изящества вполне свободного слова. Но его мнения были лучше искусства других набирать и украшать слова. В обычном праве, которым управлялось королевство, он знал дело до мелочей и не имел себе подобного; своими умными и отличными судебными приговорами он превосходил всех князей королевства. В дни опасностей и затруднений, с которыми он встречался часто при своей беспрерывной борьбе с целью расширения государства, он был одинаково храбр и предусмотрителен и оставался непоколебимым с королевским спокойствием. Он не был учен и в этом отношении много уступал своему брату, но при живости своего характера, отличной памяти, любознательности и ревностном чтении всякий раз, когда ему позволяли государственные дела, он был для короля достаточно образован. Он умел задавать трудные вопросы и сам наслаждался разрешением задач. Особенно нравилось ему слушать чтение исторических книг; он твердо удерживал прочитанное в памяти и пос-

ле рассказывал то верно и точно. Все его занятия были серьезны; он не любил ни театра (mimica), ни игры в кости, но зато охотно предавался соколиной и ястребиной охоте.

ибо, во-первых, если что-нибудь имеет владетель, то и имущество его подданных в безопасности, а во-вторых, он должен иметь всегда в виду, что его государство может неожиданно впасть в крайность, причем на нем лежит обязанность быть в высшей степени щедрым и не щадить ничего, чтобы всякий мог видеть, что он сберегал богатства не для себя, а для своей страны. Что он выполнял такую свою обязанность, того не могут отвергать даже его враги, ибо в минуту государственной опасности он не щадил ни денег, ни личных условий и трудов, но имущество его подданных не наслаждалось особой безопасностью, и для истощения его он пользовался самым ничтожным предлогом.

III. Его тело было так пропорционально в своих частях, что он был выше людей среднего роста и ниже таких, которые были чрезвычайно длинны. Лицо его было красиво и обличало достоинство князя даже тем, которые его не знали. Глаза имели блеск и были средней величины; нос, как и у брата, умеренно орлиный; волосы светлые и откинутые назад. На подбородке и щеках превосходная густая борода. Но

Оружие XI-XII вв.

смех его был неприличен, ибо при этом ходило все его тело. Всего охотнее он беседовал с умными и рассудительными людьми, которые видели чужие страны и знали их обычаи. Я припоминаю теперь, как однажды, когда ему случилось забо-

леть в земле города Тира от ничтожной и неопасной лихорадки, он призвал меня, чтобы в свободные часы от лихорадки беседовать со мной; мы имели большой разговор, и я успел к его удовольствию разрешить несколько вопросов, предложенных им мне, так удовлетворительно, как то было возможно в промежутки припадков. Между такими вопросами был один, который мне причинил большую внутреннюю тревогу, отчасти потому, что это был вопрос совершенно новый и касался предмета, которому не следует быть вопросом, ибо это есть дело непоколебимой веры, и также потому, что мой дух возмутился тем, что православный князь, сын православного, не имеет твердого убеждения в деле столь ясном и питает в душе сомнение. А именно: он меня спросил, существуют ли, кроме учения Спасителя и его святых последователей, в котором он не сомневается, другие доказательства, ясные и убедительные, необходимости будущего воскрешения мертвых. Пораженный новизной вопроса, я отвечал: «В учении нашего Господа и Спасителя и во многих местах Евангелия указано ясно на будущее воскрешение плоти перед Страшным судом, на котором он будет судить живых и мертвых; избранные наследуют царство, приугото- ванное им от начала света, безбожные же отойдут в вечный огонь, назначенный дьяволу и ангелам его». Далее я говорил, что в этом отношении для нас достаточно уверения св. апостолов и отцов Ветхого Завета. На это король отвечал: «Во все это я верую твердо, но желал бы иметь другие доказательства, которыми я мог бы убедить в другой жизни по смерти и в будущем воскрешении таких, которые то отрицают и не признают учения Христа». Я отвечал: «Возьмите на себя роль такого лица, а мы постараемся что-нибудь сделать».- «Хорошо», - говорил он.- Я: «Веришь ли ты, что Бог правосуден?» - Он: «Верую, и ничего нет несомненнее этого». - Я: «Не должен ли тот, кто правосуден, воздавать добром добро и злом зло?» - Он: «Конечно».- Я: «Но в настоящей жизни так не бывает, ибо иногда добрые люди в этой жизни испытывают одни несчастья и неудачи, а злые постоянно блаженствуют, и тому мы видим ежедневные примеры». Он: «И это справедливо». Тогда я продолжал: «Такое воздаяние будет иметь место в будущей жизни, ибо невозможно Богу не быть правосудным судьей; а в таком случае необходимо воскрешение плоти и другая жизнь, в которой каждый за добрые или злые дела, содеянные им здесь, получит награду или наказание». На это отвечал он: «Это мне чрезвычайно нравится; ты уничтожил во мне всякое сомнение». Такие и подобные беседы доставляли ему большое удовольствие. Но возвратимся к начатому. Тело его было необыкновенно жирно, так что он имел женскую форму груди, выдающуюся до пояса; но остальные части тела были устроены природой лучше, так что он казался весьма красивым. А что в еде он был весьма умерен и в питье воздержен, этого не могут отвергать и его враги.

IV. Амальрик, еще при жизни брата и во время его счастливого управления, женился на дочери графа Эдесского, Иосце- лина Младшего, Агнесе; она при жизни брата родила ему двух детей, а именно - сына Балдуина, которого дядя воспринял от купели, и следовавшую за ним дочь, которая получила имя Сибиллы по имени графини Фландрской, сестры ее отца и короля. Но объявив свои наследственные права на престол после смерти брата, Амальрик должен был развестись с Агне- сой, ибо он женился на ней против воли патриарха, блаженной памяти Фулько, а патриарх был против их брака, ибо они находились в четвертой степени родства, как то впоследствии было доказано публично перед лицом церкви их общими родственниками. А именно, родственники их обоих, сообразно предписаниям церковного права, в присутствии владыки патриарха блаженной памяти Амальрика и владыки Иоанна, кардинального пресвитера церкви Иоанна и Павла, и легата апостольского престола дали личную клятву, что дело было так, как объявлено, и на основании того им был дан развод, уничтоживший брак. Но при этом сделано было условие, что дети их остаются законными и сохраняют полное право отцовского наследства. Впоследствии, интересуясь всем этим, я тщательно исследовал, в какой степени родства они состояли: в то же время, когда это происходило в Иерусалиме, я еще не возвращался из школы, а находился за морем, удерживаемый изучением наук. Наконец, мы узнали, как было дело, от госпожи Стефании, аббатиссы церкви святой Марии Старшей (Магіа Majoris), находящейся в Иерусалиме перед храмом св. Гроба. Эта благочестивая и, как по своему происхождению, так и по своим нравам, благородная женщина была дочерью государя Иосцелина Старшего, графа Эдессы, и сестры государя Рожера, сына князя Антиохийского Ричарда, а потому она, несмотря на преклонный возраст, знала это дело весьма точно. Родство было следующее: великий муж, государь Балду- ин Буржский, второй латинский король, о жизни которого, нравах, счастье и несчастье мы говорили подробнее в истории его правления, и государь Иосцелин Старший были сыновьями двух сестер. Балдуин был отец королевы Милизенды, и ее сыновья, государь Балдуин III и государь Амальрик, сделались королями. Сыном же Иосцели- на Старшего был Иосцелин Младший, от которого родились: вышеупомянутая госпожа графиня Агнеса, сделавшаяся против закона женой государя Амальрика, и Иос- целин III, ныне королевский сенешаль и дядя государя короля Балдуина (V), который правит в настоящее время (1185 г.).

Конец этой главы посвящен описанию последующих браков, в которые вступала Агнеса после развода с королем. Затем автор приступает к изложению деяний Амальрика; но так как вся политика нового Иерусалимского короля была направлена в первый раз на завоевание Египта, овладение которым могло бы обеспечить лучше всего иерусалимское королевство, то потому автор в двадцати главах (от V до XXIV), описывает подробно политическое и географическое состояние Египта: внутренние смуты в Египте и умерщвление калифа дали повод Амальрику вмешаться в дела этой страны; одна сторона, во главе которой стоял инсургент Савар, пригласила Амальрика, обещая ему платить ежегодную подать; другая же искала помощи у Нуреддина, успевшего к тому времени овладеть Дамаском. Нуреддин отправил в Египет войско под начальством Ширку (у латинских писателей — Сиракон); но призвавший его султан был уже убит, Савар захватил власть в свои руки, а в союзе с Амальриком, встретив Ширку на берегах Нила близ Каира, принудил его удалиться в степь. После 3 дней преследования Амальрик нагнал Ширку в степях в субботу, накануне того воскресенья, когда поют: «Радуйся, Иерусалиме», 1167 г.

XXIV. После того (то есть когда крестоносцы нагнали турок в пустыне), не имея много времени думать, они совещались поспешно, что делать в такую решительную минуту, требовавшую всякого благоразумия и отваги, и по всеобщему согласию определили отважиться на бой с неприятелем. Но численность с обеих сторон была неодинакова, ибо Сиракон (Ширку) имел с собой 12 тысяч турок, из которых 9 тысяч имели шлемы и панцири, остальные же три были вооружены только луками и стрелами, и сверх того у него было 10 или 11 тысяч арабов, снабженных своим обычным оружием - копьем. Наша же конница состояла всего из 374 человек, не считая египтян, людей слабых и ничтожных, которые более мешали, нежели приносили пользу. Сверх того, у наших были легковооруженные всадники, называемые туркополами, но сколько их было, не знаем; слышали же мы от многих, что они в день той великой битвы большей частью оставались бесполезны. Когда наши узнали о близости неприятеля и неприятель проведал о прибытии наших, полки были расставлены в надлежащий порядок, люди, более опытные в военном деле, увещевали других, давали наставления новичкам и старались, напоминая о победе и бессмертной славе, разжечь сердца своих сподвижников. Место, где должно было произойти сражение, находилось на границе степей и обработанной земли и было весьма неровно: песчаные холмы и долины перерезывали его, так что нельзя было заметить ни наступавших, ни отступавших. Называлось же оно Бебен, что означает: ворота, ибо те холмы затрудняли проход, и отстояло на 10 миль от Ламонии, по ее названию некоторые обозначают сражение того дня. Между тем и неприятель не терял времени, и, расставив войско в боевой порядок, занял холмы справа и слева, нашим же трудно было напасть на них, ибо те холмы были круты и состояли из рассыпавшегося песка. Отряд Сиракона стоял в середине, а другие - по сторонам его. Дело пришло к тому, что вступили врукопашную, и наши, составлявшие королевское войско, бросились единодушно на отряд Сиракона, опрокинули неприятеля и разбили его. Си- ракон же, преследуемый нашими, обратился в бегство. Вместе с тем Гуго Цезарейский напал на отряд, предводительствуемый племянником Сиракона, Саладином (Salahadinus); но его не поддержали свои, и он попался в плен вместе со многими другими; еще больше было убитых. При этом пал благородный и отважный муж Евстафий Шоми из Понта. Воодушевленные счастьем такой победы, другие турецкие полки соединились вместе и, напав на ту часть наших, которой было вверено охранение обоза, рассеяли ее и побили. При этом пал мужественный, доблестный и благородный юноша, государь Гуго из Креоны, родом сицилиец. Когда этот отряд был рассеян и большей частью погиб, спасшиеся от меча искали спасения в бегстве. Неприятель же беспрепятственно овладел обозом и увез его с собой. Между тем разделенные отряды рассыпались там и сям по небольшим долинам, где борьба продолжалась отдельными схватками, в которых то наши, то враги одерживали верх. Таким образом, только сами принимавшие лично участие в сражении знали, как идет дело, и кроме них никто не мог ничего видеть. Битва оставалась долго нерешительной, и побеждали то одни, то другие, не зная, что происходит в других местах. Среди такого боя был тяжело ранен и наш достопочтенный брат, государь епископ Вифлеемский Радульф, занимавший место королевского канцлера, которое позже я наследовал; он потерял при этом весь свой обоз. Таким образом, битва оставалась долго нерешительной, и нельзя было сказать с точностью, кто победитель. Когда день склонился к вечеру и наступившая ночь призывала рассеявшихся к отступлению, все остававшиеся на свободе поспешили к своим, и наши, отыскивая ревностно короля, сошлись с разных сторон вместе. Государь король остался победителем на том месте, где он сам сражался; другие же в различных пунктах, где они пытали свое военное счастье, имели одни удачу, другие неудачу; и никто с обеих сторон не одержал решительной победы. Король с немногими из своих отступил на одну возвышенность и, водрузив свое знамя, чтобы тем собрать рассеявшихся, ожидал их прибытия. Когда они соединились, то увидели, что неприятель, побивший и взявший в плен ту часть нашего войска, которая защищала обоз, стоял в беспорядке на двух холмах, и нашим не было другой дороги к отступлению, как между этих холмов. Построившись, они и пошли тихим шагом посреди неприятелей, стоявших справа и слева, и враги, видя такую решимость, не осмелились ничего предпринять. Так проходили они сомкнутыми рядами: храбрейшие и лучше вооруженные окружали со всех сторон остальных; наконец они прибыли к реке и благополучно перешли вброд. Всю эту ночь наши отступали по той же дороге, по которой пришли. Явившись в Ламонию, они нашли там Гергарда из Пути и Магаду, сына султана, которые занимали с 50 всадниками и сотней туркополов противоположный берег, чтобы встретить неприятеля, если он захочет переправиться через реку. Встреча с ними была особенно приятна государю королю, ибо он опасался, что неприятель найдя их разделенными, может напасть на них на том или другом берегу. Он заботился также и о пехоте, которая оставалась позади, и боялся, чтобы неприятель не напал на нее врасплох. Таким образом, он прождал прибытия армии у вышеупомянутого города три дня, а ею начальствовал мудрый и благородный Иосцелин Самосатский. Наконец, в четвертый день наши мало- помалу собрались, и пехота соединилась с остальными; тогда, продолжая свой путь, они прибыли в Каир (Cahere), где и разбили свой лагерь у моста, перед Вавилоном. Сделав там смотр, они увидели, что им недостает ста человек; у неприятеля же, говорят, пало до 1500 человек.

XXV. Между тем и Сиракон, собрав также своих, прошел тайно от наших через степи в Александрию, которую ему сдали жители. Едва дошли о том первые слухи до короля, он созвал своих князей, равно султана, его сыновей и благородных египтян для поспешного совещания, как должно действовать. После долгих споров, как то водится в подобных случаях, наконец, определили, так как Александрия снабжается съестными припасами только на кораблях из верхних стран Египта и сама не производит хлеба, то поставить на реке сторожевой флот, чтобы не было в Александрию никакого подвоза. Вслед за тем король потянулся со всей армией в ту сторону и раскинул лагерь между Торговой и Деменегу- том, местечком, отстоявшим от Александрии на 8 миль. Оттуда он разослал лазутчиков по окрестным и даже по отдаленным странам высматривать и разведывать в пустыне, чтобы никто не проник в город для помощи осажденным или не вышел из города для призвания войск. В то же время флот преграждал всякому дорогу или, по крайней мере, не пропускал никого без тщательного осмотра. По прошествии месяца, как город не получал подвоза съестных припасов, народ стал жаловаться на недостаток пищи. Сиракон, видя это и опасаясь погубить голодом своих вместе с прочими, оставил в городе Саладина, дав ему около 1000 всадников, а сам ночными переходами прошел по пустыне, мимо лагеря наших, и появился в верхних частях Египта, откуда незадолго перед тем пришел. Когда король узнал о том, он деятельно начал преследовать его и, таким образом, дошел до Вавилона. Уже все войско было готово пуститься в дальнейший путь, как к королю явился неожиданно благородный и могущественный египтянин Бенекарселле и объявил ему, что Александрия находится в крайности и что у него в городе есть влиятельные родственники, управляющие гражданами; народ же, мучимый голодом, легко согласится на все, и потому город можно без всякого труда сдать вместе с башнями во власть короля. Король, узнав о том, спросил князей, что они думают о всем этом, и, наконец, все вместе с султаном согласились возвратиться к Александрии и с обоими войсками осадить город.

Следующая глава, XXVI, посвящена историческому описанию Александрии и рассуждению о ее торговом значении, а в главе XXVII описаны подробности самой осады, сопровождавшейся обыкновенными в то время приемами военного искусства, и описание которых мы часто встречали у нашего автора выше; жители, считая турецкий отряд Саладина, запершийся в городе, виновником своих бедствий, решились сдаться; почему Саладин, опасаясь измены, просил своего дядю поспешить с помощью. В главе XXVIII говорится о мерах, которые принял Сиракон для спасения своего племянника: он отправил к королю своего племянника Гуго Цезарейского с предложением мира на условиях разменяться пленными, снять осаду в Александрии и дать ему свободный проход назад в Азию.

XXIX. Когда государь Гуго выслушал все это (мирные предложения Сиракона), он, как человек умный и осторожный, обдумал дело со всех сторон, чтобы нисколько не сомневаться относительно пользы такого договора для наших; но при всем том,

Конница Саладина. Мамелюк

чтобы не иметь вида человека, который предпочитает свою личную свободу общественному благу, он нашел более приличным начать переговоры о том через кого- нибудь другого; он сам рассказывал мне все это позже в дружеской беседе. Таким обра-

зом, был отправлен с этим предложением один из товарищей по плену, стоявший близко к королю, некто Арнульф из Турбес- селя, который попался в плен в одно время с государем Гуго. Он спешит со своим поручением к королю, объясняет ему причину своего отправления и в собрании князей, на котором присутствовал султан и его дети, излагает условия мирного договора. Предложение было одобрено всеми, и все полагали, что нисколько не будет противоречить славе короля и союзу, заключенному им с калифом (Багдадским), то, если город сдастся во власть короля, осажденный неприятель и войско Сиракона, рассеянное по Египту, удалятся из страны, а наши пленные будут разменяны на неприятельских пленных. Султан Савар вместе с египетскими вельможами одобрил условия мира и был ими совершенно доволен, ибо он ничего и не желал, как чтобы его соперник и враг очистил государство. В заключение явился и государь Гуго, чтобы утвердить договор и покончить дело.

XXX. После того глашатаи возвестили всему войску, что война окончена, и Александрия не должна быть более тревожима. Тогда жители, истощенные продолжительной осадой и радуясь заключению мира, вышли из города и ходили на свободе, после того как столь долгое время находились взаперти, чтобы рассеяться от скуки. Имея теперь открытое сообщение, они старались также подкрепить свое истощенное тело пищей, которую находили, и восстановить погасавшие в них жизненные силы. Их радовало дружеское обращение с ними того войска, которое еще недавно выражало к ним ненависть и наводило ужас, и они весело беседовали с теми, которые накануне угрожали им смертью и погибелью. И наши не замедлили отправиться в город, исходили все, осмотрели улицы, ворота и стены, чтобы, возвратившись домой, рассказать что-нибудь своим и занять их чудесными историями. Над этим знаменитым городом возвышается башня изумительной высоты, называемая Pharas (фар, маяк) и служащая при помощи зажигаемых на ней огней руководной звездой для незнающих местности во время ночного плавания. Александрия лежит не у открытого моря; подход к ней весьма опасен и путь неверен; вот почему на башне всегда содержится огонь на общественный счет, чтобы подходящие корабли могли избежать угрожающих им опасностей и избрать надлежащий путь. На этой-то башне было водружено в знак победы знамя государя короля, и то, что сначала было известно немногим, узнали все. Те, которые остерегались при первых переговорах доверять нашим, видя этот верный знак мира, не боялись более наших и были вполне убеждены, что наши не имеют враждебных замыслов. Они удивлялись в особенности тому, что такое множество жителей и чужеземных войск, с верностью защищавших город, были заключены в стенах столь небольшим войском и столь постыдно принуждены к сдаче. Наши имели едва 500 конных и 4 или 5 тысяч пеших людей, между тем как у осажденных было более 50 тысяч способных носить оружие.

XXXI. Таким образом, Саладин оставил город и перед своим удалением провел некоторое время в лагере у государя короля, давшего ему стражу для почета и ограждения от обид, которые могут быть нанесены ему дерзкими людьми. Между тем султан при пении и звуках труб, тимпанов и других музыкальных инструментов, сопровождаемый кликами войска, вместе со свитой и бесчисленной прислугой прошел в триумфе через городские ворота, навел великий страх на граждан, одних осудил, других оправдал, исследовал проступки всех и воздал каждому по его заслугам. Наконец, приговорив жителей к известному денежному штрафу, он поставил людей, которые должны были заведовать сбором податей и налогов и наблюдать, чтобы жители не уклонялись от своих обязанностей. Собрав, таким образом, огромную сумму, он передал управление городом доверенным людям и со славой возвратился в лагерь. Наши же изготовились в обратный путь, а те, которые пришли на кораблях, запаслись в дорогу и радостно отправились домой. Король сжег машины, приказал привести в порядок обоз и направился к Вавилону. Там он соединился с оставшимися и, после утверждения колебавшегося трона султана, изгнания неприятеля и возвращения своих пленных, прибыл в Аскалон 20 августа, в четвертый год своего правления, в год же от воплощения Господня 1167-й.

Кончается книга девятнадцатая.

Следующая книга, двадцатая, охватывает последние шесть лет правления Амальрика (1167— 1173 гг.), проведенные им в новых и неудавшихся планах завоевать Египет в союзе с константинопольским императором; между тем Египтом успевает овладеть Сиракон, после смерти которого Саладин свергает калифа и подчиняет себе всю страну. Вследствие того последние годы жизни Амальрика были наполнены беспрерывными войнами с Саладином; в 1173 г. умирают друг за другом Нуреддин в Дамаске и Амальрик в Иерусалиме; этими событиями заключается последняя, XXXIII, глава двадцатой книги.

Начинается двадцать первая книга

I. Шестым королем Иерусалима был государь Балдуин IV, сын блаженной памяти государя короля Амальрика, историю которого мы рассказали выше, и госпожи графини Агнесы, дочери графа Эдесского Иосцелина Младшего, о котором мы часто упоминали прежде. Когда государь Амальрик был призван на отцовский престол, он должен был, как то сказано выше, развестись с женой, преимущественно по настоянию блаженной памяти владыки патриарха Амальрика Иерусалимского, который в этом отношении следовал по стопам своего предшественника, владыки Фулько. Дело состояло в том, что они являлись близкими родственниками, как то было в действительности и что мы подробно объясняли в истории правления государя короля Амальрика. Его отец, заботившийся много о воспитании своего сына, поручил его мне, когда я был еще архидьяконом города Тира; Балдуину было тогда девять лет; отец с большими просьбами и обещаниями милостей убеждал меня просветить его науками. Когда он пребывал у меня и я употреблял все заботы на наставление его в науках, а равно и на образование нравов, как то приличествует королевскому сыну, случилось однажды, что благородные дети, окружавшие его, играли друг с другом и, что водится между шалунами, царапали в шутку ногтями по рукам, он один переносил все терпеливо, как будто не испытывал боли, хотя они его не щадили, между тем как другие криком выражали свою боль. Когда это повторялось и было доведено до меня, я сначала подумал, что это происходит не от его нечувствительности, а от терпеливости; но, призвав его к себе, чтобы убедиться в том лично, я открыл, что вся его правая рука действительно потеряла чувство, так что он нисколько не замечал, если ее щипали или кусали. Размышляя об этом, я припомнил слова мудрости: «Надобно быть уверенным, что член, потерявший чувство, далек от излечения, и тот болен опаснее всего, кто не подозревает своей болезни». Я дал знать отцу, который обратился за советом к врачам; но перевязки (fomen- tum), втирания и лекарства нисколько не помогли. Это зло, как обнаружилось после в течение его жизни, было началом неизлечимой болезни, о которой мы не можем и говорить без слез. Когда он достиг юношеских лет, то увидели, что он страдает ужасной проказой (morbo elephantioso), которая распространялась с каждым днем и поражала ему конечности и лицо до того, что приближенные не могли смотреть на него без глубокого сострадания. Несмотря на то, он делал хорошие успехи в науках и с каждым днем обнаруживал прекрасные способности, подававшие отличную надежду. По своему возрасту он был статен, искусен, по примеру предков, в верховой езде и управлении лошадьми, имел твердую память, любил поучаться в беседе, при всем этом был бережлив и нелегко забывал как добро, так и зло. Он походил на своего отца не только лицом, но и всей фигурой, обращением и разговором, его характер, как и отца, был живой, но речь растянутая; как и отец, он жадно слушал историю и всегда был готов выслушивать добрые советы.

II. Когда умер его отец, ему было едва 13 лет; у него была еще старшая сестра по имени Сибилла от одной матери, воспитанная в монастыре св. Лазаря в Визании у госпожи аббатиссы Иветы, тетки его отца. После смерти его отца князья королевства, как светские, так и духовные, собрались вместе, и по их единодушному желанию он был с приличной торжественностью помазан в короли и коронован в храме св. Гроба владыкой патриархом Амальриком Иерусалимским, блаженной памяти, при содействии архиепископов, епископов и других прелатов церкви 15 июля (1173 г.), в четвертый день после смерти отца. В то время во главе св. Римской церкви стоял владыка Папа Александр III, патриархом Антиохийским был владыка Эммерик, Иерусалимским - владыка Амальрик, Тирским - владыка Фридрих; Греческой империей управлял знаменитый и блаженной памяти государь император Мануил; Римской - государь Фридрих (I, Барбаросса), Францией - государь Людовик (VII), Англией - государь Генрих (II), сын графа Анжуйского Готфрида, Сицилией - государь Вильгельм II, сын государя Вильгельма Старшего; князем же Антиохии был государь Боэмунд, сын князя Раймунда, а графом Триполя - государь Раймунд Младший, сын графа Раймунда Старшего.

В следующих главах, от III до VI, автор представляет картину внутренних междоусобий в Иерусалиме по поводу споров за регентство при малолетстве короля; наряду с этим шло развитие могущества Саладина, который после смерти Нуреддина отнял у его детей Дамаск и таким образом со всех сторон окружил владения христиан. Вследствие всего автор остановился перед вопросом: что могло привести Иерусалим в такое печальное положение? ^[76]

335

войском ничего не могли сделать с неприятелем, уступавшим численностью, и даже были им побиваемы? Если мы подумаем об этом и тщательно рассмотрим наше положение, то прежде всего мы должны указать на ту причину, которая имеет отношение к Богу. Нашим отцам, этим богобоязненным и благочестивым людям, наследовали развращенные и порочные дети, которые преступают заповеди христианской религии и позволяют себе все, что им приходит на мысль; они худы и даже хуже тех, которые говорили своему Господу Богу: «Удались от нас: мы не хотим знать путей твоих» (Иов., 21, 14), и которых Господь справедливо лишил своей милости, ибо грехи их вызвали его гнев. Люди настоящего времени, и особенно на Востоке, таковы, что если бы кто захотел описать их нравы или, лучше сказать, их отвратительные пороки, тот пал бы под тяжестью работы и написал бы, по-видимому, вместо истории сатиру. Вторая же причина следующая: в старину, когда отправились на Восток те достопочтенные мужи, исполненные ревности о Боге и искренней веры, они были привычны к ратному делу, искусны в войне и опытны в употреблении оружия: восточные же жители, напротив, были усыплены продолжительным миром, к войне непривычны и рады спокойному состоянию. Потому нисколько неудивительно, что небольшое число наших справлялось с многочисленным неприятелем, одерживало верх и побеждало. Те, которые лучше нас знакомы с военным делом, знают также лучше нас, что продолжительная и непрерывная опытность на войне предпочитается грубой и непривычной силе. Третья причина, которая приходит нам на мысль, так же важна, как и предыдущая. Прежде каждый город (мусульманский) имел особенного владетеля, и все они, говоря языком нашего Аристотеля, не стояли один под другим и редко преследовали одинаковые цели, а гораздо чаще противоположные. Борьба с такими неприятелями, которые стремились к различному и даже противоположному и боялись друг друга, не была особенно трудна, ибо они не могли и не хотели соединиться для общей защиты и, опасаясь своих, не менее

как и наших, не имели сил бороться с нами. Теперь же все соседние нам страны, по Божьему попущению, соединились в руках одного (Саладина). В последнее время, еще на нашей памяти, наш жестокий враг Сангвин (Зенги), ненавидевший христианское имя, как чуму, отец недавно умершего Ну- реддина, подчинил себе силой многие государства, покорил своей власти знаменитую и благородную столицу мидян, а именно Рагес, иначе называемый Эдессой, и убил всех жителей, находившихся в нем. Далее, сын его Нуреддин изгнал владетеля Дамаска и более изменой, нежели силой, покорил это государство, присоединил его к отцовскому наследству. Наконец, этот же Нуред- дин при помощи Сиракона овладел древним и богатым Египтом, как мы подробно изложили то в истории правления государя Амальрика. Таким образом, говорим мы, все соседние страны соединились под властью одного и идут против нас по его мановению, как один человек, хотя, быть может, и неохотно; но там нет никого, кто бы думал различно и безнаказанно смел ослушаться своего господина. Всем этим теперь владеет Саладин, о котором мы говорили выше, человек низкого рода, из последней черни, но счастье подняло его на высшую ступень могущества. Из Египта и окрестных стран он получает бесчисленное множество лучшего и чистейшего золота, называемого obryzum, а из других провинций он набирает несметные полки конных и пеших людей, жаждущих его золота и которых легко привлечь, если имеешь много денег. Но возвратимся к нашей истории...

В остальных главах двадцать первой книги и в следующей, двадцать второй, автор излагает историю правления Балдуина IV от вступления его на престол до 1184 г.; все это время регент граф Триполя ведет постоянную войну с Саладином за Дамаск; но Балдуин, придя в возраст, удалил регента, хотя его болезнь принудила вручить государственные дела Гвидо Лузиньяну, за которого он выдал свою сестру Сибиллу, овдовевшую после смерти первого мужа, Вильгельма маркграфа Монферратского. Неспособность Гвидо и его честолюбивые замыслы заставили скоро Балдуина лишить своего зятя власти и объявить в 1183 г. королем своего племянника,

Балдуина (V), сына Сибиллы от первого брака, которому было всего пять лет от роду. Всеми этими беспорядками пользовался Саладин, вторгаясь беспрерывно в королевство, и в 1183 г. осадил город Петру. Балдуин IV был вынужден снова обратиться к графу Триполя и поручил ему начальство над войском. Описанием осады Петры и удаления Саладина, вследствие прибытия туда графа Триполя, автор завершает свою предпоследнюю, двадцать вторую книгу.

Начинается книга двадцать третья

Пролог

Я имел намерение, дойдя до этого места (то есть до 1184 г.), отложить перо в сторону и покрыть молчанием ту историю, которую предпринял передать потомству, вследствие тех огорчений, которые мне причинили бедствия, начавшие поражать королевство чаще обыкновенного, даже беспрерывно. Нет человека, который мог бы без боли говорить о падении своей родины и крайнем положении соотечественников; напротив, людям свойственно, и это весьма натурально, стараться превознести свое отечество и гордиться славой своих. Но мне нечего восхвалять; я обязан писать о затруднениях и разнообразных бедствиях нашего сетующего отечества, которое может вызвать в нас одни жалобы и слезы. До сих пор (то есть до 1184 г.) мы описывали, как умели, знаменитые деяния отважных героев, которые в течение более 80 лет управляли страной на нашем Востоке и преимущественно в Иерусалиме, но теперь нам недостает мужества писать дальше, ибо мы должны приходить в ужас от своего настоящего, и можем только изумляться тому, что видим и слышим и что недостойно быть предметом песнопений какого-нибудь Код- ра или Мевия. Между деяниями наших князей нельзя найти ничего, что мудрый счел бы достойным изображения, что читателю причинило бы радость и писателю сделало честь; мы можем применить к себе слова пророка: «Пастыри заблуждаются в законе, мудрые в совете, и пророки поучают неправде» (Иерем., 18, 18); на нас повторилось и то, что «каков народ, таковы и пастыри» (Ос., 4, 9); к нам же могут быть отнесены и слова Исаи: «Голова больна, сердце утомлено, от головы до пят в нем нет ничего здорового» (Ис., 5, 6). Мы достигли такой эпохи, что не можем вынести ни своей порочности, ни спасительных средств против нее, а потому за наши грехи неприятель получил над нами перевес, и мы, торжествовавшие прежде над ним и увенчанные пальмой побед, претерпеваем поражение почти при всяком деле, ибо мы оставлены Божественной благодатью. Вследствие всего этого мы считали лучшим молчать и предпочли оставить во мраке наши слабости, нежели выставлять их на свет для позора. Но те, которые желали, чтобы мы продолжили однажды начатый труд, и настоятельно убеждали описать состояние Иерусалимского королевства как в его счастливую эпоху, так и в эпоху бедствий, поставляли нам на вид для нашего поощрения пример крас- норечивейших историков, а именно Тита Ливия, который сообщает не только об удачах, но и о неудачах римлян, и Иосифа, который в длинном ряде книг описывает и знаменитые деяния евреев, и нанесенный им позор. Кроме этих писателей они ссылались и на примеры других, побуждая меня к продолжению труда; впрочем, убедить нас им было тем легче, что и мы сами хорошо знаем двойственность задачи историка: с одной стороны, он должен воодушевить потомство своим рассказом о счастливых деяниях, с другой - примером несчастной судьбы сделать их более осторожными в подобных же обстоятельствах. Долг историка - писать не то, что ему нравится, но то, что представляет время. В делах же человеческих и особенно во время войны мы видим постоянную превратность, и как не бывает постоянства в счастье, так и несчастье имеет свои светлые промежутки. Таким образом, мы дали себя уговорить снова предаться начатому нами труду и намерены теперь с Божьей помощью писать тщательно дальше, как мы уже начали, все, что представит нам грядущее время - и да будет оно благополучно, - если Богу будет угодно продлить наш век.

I. Между тем (то есть как Саладин принужден был оставить осаду города Петры), вражда между государем, королем и графом

Иоппе (Гвидо Лузиньян) по неизвестным причинам возрастала с каждым днем, так что все видели ясно, что король ищет повода, на основании которого можно было бы расторгнуть брак графа с его сестрой (Сибиллой). Он часто ходил к патриарху и требовал от него назначить день, в который он мог бы подать жалобу на этот брак и объявить развод в его присутствии. Но граф, извещенный о всем том, возвратился из похода, оставил войско и, прибыв кратчайшей дорогой в Аскалон, дал знать оттуда своей жене, находившейся в Иерусалиме, чтобы она поспешила оставить город до прибытия короля и отправилась в Аскалон; иначе он опасался, что король, имея ее в своей власти, не согласится, чтобы она поехала к нему. Тогда король отправил вестника, приглашая графа к себе и возвещая ему о цели приглашения. Но граф, не желая являться, сослался на болезнь, которая ему препятствовала отправиться в дорогу. Так как он не являлся и на последующие приглашения, то король решил поехать сам и лично пригласить графа на суд. Прибыв туда в сопровождении некоторых из своих князей и найдя городские ворота запертыми, он постучал рукой троекратно; но никто не повиновался его приказанию, и потому исполненный справедливого негодования он возвратился назад на глазах всего городского населения, которое, узнав о прибытии короля, собралось на стенах и башнях, чтобы посмотреть, чем кончится дело. Когда король направился оттуда прямо к городу Иоппе, он встретил, еще до прибытия на место, знатных граждан того места обоих сословий, которые отворили ему ворота и впустили без малейшего затруднения. Поставив там наместника, которому он поручил заботы о городе, он отправился в Ак- кон. Там назначен был всеобщий сейм (curia generalis), и, когда князья королевства собрались там в назначенный день, патриарх, который имел на своей стороне магистров ордена тамплиеров и госпиталитов, пал перед королем, ходатайствуя за графа и прося короля отложить свой гнев и примириться с ним. Но так как они не были услышаны, то оставили с досадой не только сейм, но и город. На этом же сейме князей было определено отправить послов к королям и князьям за Альпы с просьбой помочь христианству и королевству. Это дело должно было быть рассмотрено прежде всего, но патриарх прервал его своей просьбой о графе, как то было сказано выше, и вслед за тем в великом гневе удалился из Аккона. Когда граф Иоппе узнал, что король не обнаружил склонности к примирению с ним, то увеличил свою виновность новым и еще худшим поступком. Он отправился вместе со своим рыцарством к укреплению Дарум и напал на стан арабов, которые с позволения короля и в уверенности в его слове разбили палатки в той местности, чтобы пасти свои стада. Напав на них врасплох, он отнял у них их достояние и с богатой добычей возвратился в Аскалон. Когда король узнал об этом нападении, он снова собрал князей и поручил все управление государством графу Триполя, на храбрость которого и благоразумие он возлагал большие надежды. Этим расположением, по-видимому, он удовлетворил желание всего народа и большей части князей, ибо все были того убеждения, что единственным путем к спасению оставалось одно: вручить заботу о государстве графу.

Belli sacri historia, libri XXIII.

Кн. XIX-XXIII.