<<
>>

Философское осмысление компьютерной революции началось на Западе раньше, чем в России

, и по большинству своему описыва­ется в рамках пост-структуралистского дискурса. Bиртуальная ре­альность рассматривается при этом как пространство, созданное различными электронными средствами массовой информации и коммуникации и представляющее собой пример «мира постмодер­на», наиболее яркий из всех существующих.

Представляется важ­ным акцентировать этот момент, поскольку никогда раньше карти­на мира не отождествлялась с виртуальным столь полно. Точнее сказать, никогда раньше в своей истории понятие виртуального не призывалось в качестве столь полной иллюстрации философской картины мира (в данном случае, пост-структуралистской) в целом. Такое отождествление также имело отношение к экспансии и десе- мантизации виртуального.

Научная и аналитическая литература этого направления, в ко­торой обсуждаются или затрагиваются философские и социальные аспекты виртуальной реальности (чаще всего - функционирования Интернета), очень обширна и, в основном, относится к областям культурологии, социологии, политологии и т.д. B качестве фило­софских оснований здесь чаще всего упоминаются работы М. Фуко, Ж. Делеза, Ж. Лакана, Ж. Деррида, Ж. Бодрийяра.

Таким образом, философское осмысление вращается вокруг проблематики постструктуралистской философии языка, пробле­мы оригинала и копии, знака и симулякра и т.д. Bиртуальная реаль­ность признается практикой по преимуществу симулятивной. Ее философски-онтологизирующим принципом объявляется разрыв референтной соотнесенности знака и означаемого, что и превраща­ет знак в симулякр, некий «призрак» знака. От платоновских теней симулякр отличается, в частности, тем, что первые являются сверх- чуственным соответствием, идеей чувственных вещей, и их рефе­рентная соотнесенность не подлежит не только разрыву, но и со­мнению, - в то время как симулякр, по существу, представляет со­бой идею, утратившую свои чувственные воплощения, потеряв­шую право и возможность считать их своими, - некую отчужден­ную идею. Как следствие такого разрыва, симулякр, с одной сторо­ны, разрастается непредсказуемо, поскольку количество подобий может быть бесконечным. Однако же, с другой стороны, симулякр бесконечно умаляется, поскольку не обладает больше своей несо­мненной онтологией.

Согласно пост-структуралистскому взгляду, знак, превратив­шийся в симулякр, утрачивает свое трансцендентное/сакральное значение и «метанарративность». Виртуальная же реальность рас­сматривается при этом как скопление симулякров, едва ли даже упорядоченное или выстроенное до той степени континуальности, которая позволила бы нам говорить о реальности. Скорее, это толь­ко скопление «безродных» знаков, - множащихся, дробящихся, по­кончивших со всякой континуальностью мира.

На эмпирическом же уровне пост-структуралистский взгляд означает, что виртуальная реальность чаще всего рассматривается как продукт средств информации и коммуникации, как их порожде­ние, хотя и обладающее своими принципиальными, отличными от них характеристиками, - несмотря на то, что она расширяется по своему значению и масштабам далеко за пределы этих средств. При этом утверждается, что электронные средства коммуникации кон­струируют субъект особым образом, - то есть, утверждают его де- централизованность.

При этом имеется в виду пост-структуралист- ский тезис о разрушении бинарных категориальных оппозиций в современной культуре и, в частности, теория Ж. Деррида о преодо­лении в современной культуре принципа центрации как одного из основополагающих принципов западноевропейского мышления и философской мысли. В результате развития этой и других пост-структуралистких теорий, возникает философская картина мира, согласно которой “предполагается, что культура стала децен­трализованной, в ней нет когерентности и единства; культура боль­ше не предоставляет адекватного объяснения мира, которое долж­но сконструировать или упорядочить наши жизни”[48].

При этом важно отметить понимание и роль языка и текста в философии пост-структурализма: “. .. “языком” называют дейст­вие, движение, мысль, рефлексию, сознание, бессознательное, опыт, эмоции и т. д. Сейчас мы склонны назвать “письмом (writing)” все это и даже больше” [49]. С этой точки зрения, субъект также конструируется через язык (Ж. Лиотар, Ж. Деррида и др.). Именно в языке задается основная бинарная оппозиция субъекта и объекта, в которой субъект играет роль доминирующего и консти­туирующего центра, а объект - подчиненной и конституируемой пе­риферии. Утверждается, что такая оппозиция соответствует цен­трализованному субъекту эпохи Нового времени, который иденти­фицирует себя в противопоставлении объекту: “. .. историко-мета­физическая эпоха должна была, в конце концов, определить как язык всю полноту своего проблематического горизонта”[50]. В этом случае речь идет о логоцентрическом субъекте.

Далее утверждается, что в постиндустриальную эпоху эта и другие бинарные оппозиции (в том числе и те, что конституируют по централизованному образцу сам субъект) начинают разрушать­ся. Ж-Ф. Лиотар считает, что основной причиной такого разруше­ния является потеря субъектами доверия к метанарративам. Под метанарративами здесь понимается то знание, которое “не сводится к науке и вообще к познанию”[51]. Через это знание передается “набор прагматических правил, конституирующих социальную связь”[52]. В результате потери доверия к этому знанию происходит разрушение иерархий и, в частности, оппозиции автор (такого знания) - воспри­нимающий (критик).

Кроме того, при этом изменяются как правила конструирова­ния социальных связей, так и сами эти связи, - в сторону освобож­дения общества от структур и механизмов доминирования. Одной из основных причин потери доверия к метанарративам и называет­ся именно тот факт, что языковой знак обретает способность рефе­рентно не соотнесенного существования. Это происходит, согласно пост-структуралистской теории, с появлением технических средств, которые делают возможным сначала воспроизводство ре­альности в виде знаков, а затем, согласно теории Ж. Бодрийяра, - отрыв таких знаков от референтной им реальности и дальнейшего самостоятельного существования в виде симулякров.

B этом смысле появление и распространение Интернета вос­принимается как наиболее яркий пример виртуальной реальности и представляется исследователям очередным подтверждением и наи­более наглядной иллюстрацией пост-структуралистской теории.

Так, в работе Ш. Тёркл “Жизнь на экране: идентичность в век Интернета” описывается, “как появляющаяся культура симуляции влияет на наши представления о разуме, теле, самости (Self) и маши­не”[53]. При этом в книге Ш. Тёркл оговаривается, что все это может быть понято “лишь как часть более широкого культурного контек­ста. Контекст представляет собой историю о стирании границ меж­ду реальным и виртуальным, одушевленным и неодушевленным, единичной и множественной самостью, которое происходит и в сфе­рах научных исследований, и в образцах повседневной жизни”[54].

Тёркл считает, что теоретические построения пост-структура­лизма имеют мало общего с реальной жизнью, в которой именно единичная, цельная самость и является основной реальностью. Од­нако, утверждает она, именно в виртуальной реальности Интернета теория пост-структурализма обретает свое воплощение, если слово “воплощение” применимо в данном контексте. То есть, теория эта применима именно к Интернету, где можно наблюдать лингвисти­чески сконструированную множественную самость (Self). Именно к процессам, происходящим в Интернете, по мнению Ш. Тёркл, лучше всего применять пост-структуралистские термины “децен­трализованный”, “текучий”, “нелинейный” и “непрозрачный”. Та­ким образом, Ш. Тёркл, основываясь на пост-структуралистской теории, рассматривает уже исключительно сеть Интернет как неко­торое эмпирическое воплощение этой теории.

Кроме того, в западной литературе развитие технических и электронных средств массовой информации и коммуникации часто вписывается в общие концепции развития общества. В таких теори­ях виртуальная реальность (примером и воплощением которой у них, как уже было сказано, являются средства массовой коммуни­кации и Интернет) предстает символом и воплощением нового ста­новящегося мирового порядка, информационного общества.

Так, в монографии М. Кастеллса “Эпоха информации: эконо­мика, общество и культура” развитие сети Интернет вписывается в общий зарождающийся порядок “пространства потоков” и “безвре­менного времени”. По его мнению, на современном этапе развития общества “источники того, что я называю. легитимизированными идентичностями, вымываются. Ничто не говорит о том, что долж­ны возникнуть новые идентичности, новые социальные движения должны заново сотворить общество.”[55]. Виртуальное же признает­ся образующим и неотъемлемым атрибутом этого нового миропо­рядка.

Современный русский философский дискурс также демонст­рирует состояние десемантизации понятий виртуального и вирту­альной реальности в сочетании с их популярностью и широкой рас­пространенностью. В общем смысле здесь прослеживаются и «ари­стотелевская», и «платоновская» линии семантики, а в частностях представлен практически весь спектр разнообразных комбинаций тех или иных элементов этих линий. Здесь встречается и специаль­ная концептуализация понятий виртуального и виртуальной реаль­ности (в этой связи появилось даже обозначение намечающегося направления: виртуалистика), и употребление этих терминов как вспомогательных в связи с самой различной тематикой, и наконец, просто лексические употребления слов виртуальное и виртуальная реальность, заданные разнообразной семантикой этого корня.

Кроме того, использование терминов на основе корня virt- в со­временном философском дискурсе может быть разделено на случаи «компьютеростремительного» и «компьютеробежного» употребле­ния, - то есть, варианты отнесения этих терминов исключительно к сфере технического (компьютерного) моделирования в первом слу­чае и расширительного толкования во втором. Закономерной ха­рактерной особенностью первой тенденции является преимущест­венное рассмотрение терминологического сочетания «виртуальная реальность», в то время как в рамках второй тенденции более рас­пространено обсуждение собственно категории виртуального. Эти особенности выбора понятий и терминов являются в существенной степени характеризующими для обоих направлений.

Собственно философские специализированные тематизации виртуального или «виртуальности» в широком смысле представле­ны в работах С.С. Хоружего, Н.А. Носова, М.Ю. Опенкова, Е.В. Ко­валевской, Е.Г. Прилуковой, А.И. Воронова и др. Под руково­дством Н.А. Носова работает Лаборатория виртуалистики, регуляр­ное выпускающая сборники своих работ. Что же касается употреб­ления термина виртуальное, - то едва ли будет ошибкой сказать, что каждый современный философ и ученый гуманитарной направлен­ности употребил это слово в своих письменных работах или устных выступлениях по меньшей мере несколько раз. Поэтому мой обзор современных российский концепций виртуального и виртуальной реальности затронет, в основном, те работы, которые специально посвящены этим понятиям.

С.С. Хоружий исследует онтологию виртуального, опираясь на категории Аристотеля Доѵарѵ^ (возможность, потенциальность, потенция), 'Evspysva (энергия, деятельность, действие, акт, актуа­лизация, осуществление) и 'Evxs^s%sva (энтелехия, действитель­ность, актуализованность, осуществленность), ищет для вируталь- ного онтологического статуса в вариантах соотношений этих кате­горий и переходов между ними и приходит к выводу о том, что «виртуальная реальность - неаристотелева реальность»[56]. Он заклю­чает, что «в онтологии, учитывающей полностью особенности то­пики человека, виртуальная реальность не выступает как автоном­ный род бытия, онтологический горизонт. Она опознается как свое­образный суб-горизонт, в горизонте энергий «здешнего истока», представляя собой не род, но недо-род бытия. В свете того, что го­ворилось о «минималистском» характере виртуальных событий как чистого умаления, недостатка производящей энергии обналичива­ния, последний термин надлежит понимать сразу в двух значениях. Виртуальная реальность, - недо-выступившее, недо-рожденное бы­тие, и одновременно - бытие, не имеющее рода, не достигшее «по­становки в род». Это - недород бытия в смысле таксономических категорий, равно как и в смысле рождающего бытийного импуль­са.»[57] С.С. Хоружий рассматривает онтологический статус вирту­альной реальности как Другой реальности и приходит к выводу о том, что «виртуальность» не может быть названа Другой реально­стью в полном смысле, но представляет собой некую недо-реаль- ность, нечто возможное, но недо-ставшее. При этом пребывание в виртуальной реальности означает для homo virtualis (появление ко­торого С.С. Хоружий прогнозирует в недалеком будущем) некую эскапистскую стратегию, способ ухода от реальности. B конце кон­цов С.С. Хоружий сводит эмпирику виртуальной реальности к сфе­ре образов, тиражируемых при помощи технических средств массо­вой коммуникации, - конечно, особую роль здесь играет компью­тер; виртуальная реальность видится Хоружим «в сфере компью­терных технологий и масскультуры, культуры рока и клипа, момен­тально-дискретных, вспыхивающих и сменяющихся эстетических блоков»,[58] и в этой связи оказывается, что уход в недо-реальность как в некую онтологически самостоятельную сферу, отделенную от основной реальности, все же возможен.

Н.А. Носов, напротив, утверждает онтологическую самостоя­тельность виртуальной реальности, говоря о многоуровневой ре­альности (полионтичности). Концепция виртуальной реальности позволяет ему говорить именно о различных онтологических уров­нях реальностей; он пишет: «Подход, основанный на признании по­лионтичности реальности, разработанный и описанный нами, полу­чил название «виртуалистика»[59]». Носов считает, что виртуальная реальность онтологически отдельна от основной, но равноправна по отношению к ней: «идея виртуальности указывает на особый тип взаимоотношений между разнородными объектами, располагая их на разных иерархических уровнях и определяя специфические от­ношения между ними: порожденности и интерактивности - объек­ты виртуального уровня порождаются объектами нижележащего уровня, но, несмотря на свой статус порожденных, взаимодейству­ют с объектами порождающей реальности как онтологически рав­ноправные. Совокупность виртуальных объектов относительно по­рождающей реальности образуют виртуальную реальность.»[60]

Эмпирически под виртуальной реальностью Носов подразуме­вает специфические психологические состояния человека, которые обладают определенными признаками, свидетельствующими, по мнению Носова, о том, что в этот момент человек переживает «вы­ключение» из основной (константной, в терминологии автора) ре­альности в реальность виртуальную. При этом подразумевается, что «виртуальная реальность может возникнуть на любом образе, каким бы элементарным он ни был, но будет переживаться как пол­ноценная реальность.»[61] Таким образом, виртуальная реальность от­носится Н.А. Носовым прежде всего к особым индивидуальным психическим состояниям человека, при этом психика человека «рассматривается как сложное образование, т.е. включающее в себя разнородные реальности, несводимые не только к непсихиче­ским реальностям (напр., физиологической или социологической), но и друг к другу.»[62] В целом, концепция виртуальной реальности используется Носовым более всего в аспекте психологии.

М.Ю. Опенков, исследует виртуальную реальность при помо­щи предложенного им «онто-диалогического подхода» [63]. Рассмат­ривая соотношение категорий актуального и потенциального в свя­зи с виртуальным, М.Ю. Опенков, по сути, находит место для вир­туального в этой категориальной оппозиции, которая превращает­ся, таким образом, в триаду. Он приходит к выводу о том, что «не­обратимые события в точках, далеких от состояния равновесия, уже невозможно описывать с помощью категориальной оппозиции «возможное-действительное»..виртуальная реальность фиксиру­ет актуальность нового качества как чистого «здесь и теперь». В этом смысле виртуальная реальность есть «в-бытии-стояние»[64].

По мнению М.Ю. Опенкова, «признаки виртуальной реально­сти можно свести к двум основным:

- это - полное присутствие, динамическая непрерывность на­стоящего. Бытие здесь-и-сейчас подразумевает непричастность длительности, когда человек есть там, где он есть, а не впереди и не позади себя;

- воспользовавшись фразой А. Бретона, можно сказать, что речь идет о моменте, когда жизнь и смерть, реальное и воображае­мое, прошлое и будущее, перестают восприниматься как противо­положности. Снятие таких противоположностей и есть виртуаль­ная реальность.»[65]

Эмпирическими же примерами виртуальной реальности Опен­ков считает экстаз, различного рода мистические состояния, изме­ненные состояния сознания и сновидение. Последнее, по мнению автора, представляет собой ключевую метафору виртуальной ре­альности. Кроме этих состояний, в качестве примеров виртуальной реальности он приводит «знание, существующее лишь в исполне­нии»[66] (что реализуется, например, в феноменах научных школ или театра), «возможность, которая, оставаясь таковой, имеет реальные следствия»[67], и, наконец, «диалог-синергию», «феномен «между» в диалогике М. Бубера»[68], когда «диалогическое взаимообщение двух или более индивидуумов - беседа или даже просто мимолетная встреча, - предполагает возникновение некоей социальной лично­сти как двуединства или многоединства».[69]

Е.В. Ковалевская вписывает виртуальную реальность в оппози­цию объективной и субъективной реальностей в качестве третьего компонента, отмечая, что вопрос об этом соотношении крайне сло­жен.[70] В качестве основных свойств виртуальной реальности Е.В. Ковалевская выделяет погружение (иммерсивность), автономность /логичность, а также интерактивность виртуальной реальности. Виртуальное же определяется в рассматриваемом исследовании как «потенциальность, остающуюся таковой, т.е., не переходящей в актуальное состояние, но имеющую актуальные, реальные следст­вия»[71]. Что касается эмпирических примеров виртуальной реально­сти, Е.В. Ковалевская также говорит о снах, фантазиях, опьянении, измененных состояниях сознания в целом, символической и симу­лированной реальностях, и отмечает исключенность виртуальной реальности из темпоральности наличного бытия, считая при этом, что «человек словно бы выходит из субъективной реальности в ре­альность виртуальную»[72].

Отдельное направление в исследовании виртуальной реально­сти представляет собой техно-центрический (и, в частности, компь- ютеро-центрический) подход, который представлен в этом обзоре работами Е.Г. Прилуковой и А.И. Воронова.

Е.Г. Прилукова говорит о теле-виртуальной реальности, ис­пользуя понятие виртуальной реальности для исследования «реаль­ности телевизионной».[73] Исследовательница отмечает, что те- ле-виртуальная реальность ненаблюдаема и нерегистрируема, и представляет собой «гомоморфное дискретное отражение эмпири­ческой реальности, лишенное темпоральной и континуальной дли­тельности»[74]. В теоретическом плане данное исследование реализу­ет гносеологический подход в изучении масс-медиа как одного из важных компонентов современного социального бытия.

А.И. Воронов, работающий в канве философской школы про­фессора Е.А. Шаповалова, понимает виртуальную реальность как «кибернетическое пространство, созданное на базе компьютера, в котором техническими средствами предпринята полная изоляция оператора от внешнего мира, т.е., перекрыты все каналы тактиль­ной, слуховой, зрительной и любой иной связи с окружающим про­странством»[75].

Ярким примером использования понятия виртуального для описания современных социальных процессов в целом является ра­бота Д.В. Иванова, который предлагает социоцентристскую модель виртуализации общества в качестве теоретической модели общест­венных изменений. Он использует понятие виртуального в оппози­ции к реальному. Понятие виртуального используется Ивановым как стержневой принцип для построения пост-индустриалистского варианта социальной теории.

Не делая акцента на онтологии виртуального и виртуальной ре­альности, ДЪ. Иванов использует эти понятия как ключевую мета­фору для совокупного обозначения пост-индустриальных тенден­ций в политике, экономике, устройстве общества, глобализации и глобальная компьютеризации, тенденций последних десятилетий в сфере устройства семьи и новых форм социальной стратификации, а также «культуры имитации», тенденций и мировоззрения постмо­дернизма в его различных проявлениях; наконец, ДЪ. Иванов гово­рит о «контрасте старого и нового типов общества как контрасте «реальное/виртуальное»».[76] Говоря словами самого ДЪ. Иванова, «превращение в последние десятилетия ХХ в социальной реально­сти в эфемерную, нестабильную, описываемую постмодернистким принципом anything goes, явно коррелирует с возрастанием роли в жизни людей различного рода симулякров - образов реальности, замещающих саму реальность. B результате общество приобретает черты, описание которых приводит нас к использованию понятия «виртуальная реальность». Применительно к обществу в целом виртуализация предстает не как единый процесс, а скорее как серия разнородных, но направленных сходным образом тенденций в раз­личных сферах жизнедеятельности. Направленность эта обнаружи­вается как контраст между прежней «реальностью» социальных ин­ститутов и нынешней «виртуальностью» симуляций модернист­ских институционализированных практик в основных институцио­нальных сферах - экономике, политике, науке, искусстве, семье».[77]

Таким образом, в работах ДЪ. Иванова категория виртуально­го используется для описания нового, становящегося миропорядка в целом, в рамках социальной теории. Употребление этой катего­рии носит здесь метафорический характер. B заключение своей ра­боты ДЪ. Иванов пишет: «Любая теоретическая модель общест­венных изменений, чтобы быть адекватной современным тенден­циям, должна строиться с использованием понятия виртуальности или его аналогов».3

Итак, проблематика виртуального и виртуальной реальности популярна в современной русской философии и социальной тео­рии; эти темы рассматриваются во множестве аспектов и получают самые разнообразные толкования. При всей разноречивости этих толкований, все они описывают различные важные моменты кон- ституирования виртуальной реальности - как в отношении смысла, так и в отношении принципов, способов, практик конструирования. Именно совокупность этих различных подходов и представляет со­бой одно из тех обстоятельств, что наиболее значимы для выявле­ния социального смысла виртуальной реальности. Многие из рас­пространенных в современном дискурсе взглядов на виртуальное и виртуальную реальность противоречат друг другу на уровне кон­кретных положений; однако, в целом они представляют собой ха­рактерную современную картину десемантизации понятия вирту­ального. Сама широта спектра толкований указывает на смысл вир­туальной реальности более явно, чем любое из конкретных толко­ваний в отдельности. Именно современная многозначность и десе- мантизированность является одной из главных характеристик вир­туальной реальности, и именно на это обстоятельство я обращаю преимущественное внимание в поисках смысла виртуальной реаль­ности, которые предпринимаются в этой книге.

1.2.

<< | >>
Источник: Таратута Е.Е.. Философия виртуальной реальности. 2007

Еще по теме Философское осмысление компьютерной революции началось на Западе раньше, чем в России:

  1. B Англии аристократическо-буржуазиый синтез начался гораздо раньше, чем в Германии
  2. ГЛАВА 2. ФИЛОСОФСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ ЭТНО­РЕЛИГИОЗНЫХ МЕНТАЛЬНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О СМЕРТИ
  3. Чем был средневековый Запад?
  4. Философская мысль Запада в XX веке
  5. § 32. Виртуальная реальность как социокультурный феномен информационного общества. Компьютерная революция в социальном контексте
  6. Изменение положения СССР на международной арене. Несмот­ря на то что СССР понес в годы войны очень большие потери, на международную арену он вышел не только не ослабленным, но стал еще более сильным, чем раньше. В 1946-1948 гг.
  7. Несовместимость русской культуры с идеалами права и закона славянофилы видели в духовнонравственных и исторических различиях России и Запада.
  8. ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ B РОССИИ.
  9. Для России ипотечные ценные бумаги не являются чем-то абсолютно новым.
  10. Славянофилы несовместимость русской культуры с идеалами права и закона видели в духовно-нравственных и исторических различиях России и Запада.
  11. Александр Билимович РЕВОЛЮЦИЯ, БОЛЬШЕВИКИ И ХОЗЯЙСТВО РОССИИ