§1. Существует ли «личность преступника»?

В большинстве отечественных учебников имеются разделы (главы), посвященные «личности преступника». В зарубежной криминологической литературе социологического направления такой термин, насколько мне известно, отсутствует и не обсуждается.

В отечественной криминологии существуют два основных подхода к проблеме личности преступника. Одни ученые активно отстаивают «личность преступника» как «качественно отличную от личности других граждан»^[371], и определяют ее как «совокупность социально-демографических, социально-психологических, нравственных и правовых свойств, признаков, связей, отношений, характеризующих лицо, совершившее преступление, влияющих на его преступное поведение»^[372]. К числу сторонников этой точки зрения принадлежат, в частности, В.Н. Бурлаков, А.И. Долгова, Н.Ф. Кузнецова, Н.С. Лейкина, Г.М. Миньковский и др.

Но ряд авторов отрицают существование особой «личности преступника» (Ю.Д. Блувштейн, Я.И. Гилинский, И.И. Кар- пец, А.М. Яковлев и др.). При этом они исходят из следующих соображений.

< Уголовный закон изменчив в пространстве и во времени, нет преступлений sui generis, per se. Что происходит с «личностью спекулянта» или с «личностью тунеядца» при декриминализации этих деяний? А откуда взяться личностям лжепредпринимателя или «фиктивного банкрота», когда до 1997 г. не было таких составов преступления?

< Следуя букве уголовного закона, как уже отмечалось выше, все (или почти все) люди в течение жизни совершают уголовные преступления. Значит все - «личности преступника»? Но тогда - в чем их качественное отличие от «непреступников» (не существующих в реальности)?

< Никто никогда не назвал ни одного личностного свойства, признака, качества присущего только «преступнику» (или же только «не преступнику»). Злость, агрессивность, ревность, злопамятство, грубость, вспыльчивость, алчность и т.д., и т.п. могут быть присущи в той или иной степени каждому человеку, в том числе, никогда не привлекавшемуся к уголовной ответственности.

Очевидно, в основе попыток найти специфические свойства преступников, присущие только им и отличающие «их» от законопослушных «нас», лежит древнейшее стремление людей отграничить «своих» (хороших, близких, родных) от «чужих» (плохих, подозрительных, опасных). ««Мы» это всегда «люди»,.тогда как «они» - не совсем люди»^[373].

Образ преступного человека, подлежащего жесточайшим наказаниям, конструируется общественным сознанием и властью в назидание другим, чтобы другим не повадно было. «Идея качественного, существенного отличия преступника от остальных людей, персонификация зла, меняя свое обличье, остается одной из самых устойчивых социально-психологических категорий... Устойчивость такой тенденции заставляет предположить, что создание концепций личности преступника, их постоянная модификация, их неуклонное возрождение после очередного опровержения вызываются к жизни какими-то определенными социальными потребностями и объективно служат социальным целям»^[374].

Есть ли хотя бы какое-то рациональное криминологическое зерно в рассуждениях сторонников «личности преступника»? Да, есть. Но оно состоит, по моему мнению, не в том, чтобы искать свойства и признаки (либо совокупность таковых), характеризующие «личность преступника» и только преступника, а в понимании того, что различные поведенческие формы (в том числе, «негативные», отрицательно оцениваемые обществом) по-разному проявляются в зависимости от многих социально-демографических и психологических свойств. Лица определенного пола, возраста, образования, социального положения, тех или иных интеллектуальных, волевых, эмоциональных, физических качеств имеют относительно большую или меньшую вероятность оказаться среди совершивших те или иные преступления. Мужчины и женщины, молодые и пожилые, рабочие и служащие, семейные и одинокие, жители городов и сельской местности, мигранты и коренное население по-разному, в большей или меньшей степени, с большей или меньшей вероятностью совершают те или иные преступления (становятся лицами, имеющими проблемы с алкоголем, наркотиками, добровольно уходят из жизни). Ясно, например, что индивид с низкими интеллектуальными способностями вряд ли возглавит хитро задуманную сложную мошенническую операцию. А человек с выраженными физическими недостатками (слепой или без руки, без ноги) займется разбойными нападениями^[376].

Следует заметить, что зарубежная криминология (особенно так называемая «структурная») придает очень большое значение анализу таких факторов как «гендер (пол), возраст, раса, класс», тщательно изучая их корреляционные связи с преступными проявлениями^[377].

Посмотрим, как статистически отражаются те или иные личностные характеристики на вероятности совершить то или иное преступление. Выше мы приводили некоторые социально-демографические характеристики лиц, совершивших преступления (гл. 3, §2). Ниже мы попытаемся более основательно и под новым углом зрения рассмотреть этот вопрос.

Гендер (пол)

Эмпирически достоверным является относительно большая криминальная (вообще - девиантная: алкогольная, наркотическая, суицидальная) активность мужчин. Что стоит за этим фактом?

Порожденная общественным разделением труда социальная дифференциация и сопутствующее ей социально-экономическое неравенство лежат в основе противоречий интересов людей, занимающих различные позиции в социальной структуре, в основе межклассовых, межгрупповых конфликтов. Однако истоки таких противоречий и конфликтов можно найти еще в естественном, демографическом разделении людей - по полу, возрасту, этнической принадлежности.

Различным было положение женщины на разных этапах человеческой истории и в различных обществах. Несомненен то затухающий, то вспыхивающий «конфликт полов». Так, еще в первобытном обществе мужские тайные союзы выступали как «весьма действенное средство насильственного утверждения в обществе мужского господства и подавления женской части населения»^[378]. Да и сейчас, по мнению некоторых исследователей, «взаимные обвинения полов... становятся все ожесточеннее и относятся не только к стилю одежды или внешнего поведения, они затрагивают суть личности современной женщины или мужчины»^[379].

В целом на протяжении истории положение женщины в производственной, экономической, политической и - как следствие - в семейно-бытовой сфере было, как правило, зависимым, подчиненным. Первоначальное - естественное разделение полов, вызванное их различными функциями в процессе воспроизводства человеческого рода, получило свое социальное «оформление» в виде многовекового подчиненного положения женщины, на долю которой выпало немецких «три К»: Kirche, Kinder, Kuche (церковь, дети, кухня). Это продолжительное социальное неравенство не может не сказываться и тогда, когда во всех развитых странах победили женская эмансипация и юридическое равноправие полов (и даже преувеличенное подчеркивание равенства и женского равноправия, например, в США, свидетельствует о стоящем «в тени», «за спиной» не совсем равенстве...). Не может оно не сказаться и на различной интенсивности девиантных проявлений мужчин и женщин.

Говоря о природных, естественных различиях между полами, значимых для поведенческих реакций, нетрудно составить некоторый перечень: например, женщины физически слабее (оставим в стороне «исключения» - сильных женщин и слабых мужчин), более эмоциональны и импульсивны, более впечатлительны, в определенные, физиологически обусловленные периоды жизни неустойчивость их психических реакций может усиливаться и т.п. Однако нам кажется, что есть более глубинные, фундаментальные биологические различия, обусловливающие принципиально различное место мужчины и женщины в обществе, в системе общественных отношений и, соответственно, существенно разную стратегию их жизнедеятельности (и общественно значимого поведения).

Эти фундаментальные различия были изучены и последовательно обоснованы В.А. Геодакяном в связи с более общей проблемой полового диморфизма и его роли в эволюции живых существ^[380].

Здесь я должен извиниться перед читателями за довольно продолжительный экскурс в область, казалось бы далекую от криминологии. Но изложенные выше методологические принципы универсальности законов мироздания и универсальности общенаучных методов познания действительности (гл.1, §4) пусть послужат мне в оправдание.

Суть концепции В.А. Геодакяна состоит в том, что в процессе биологической эволюции формируется половой диморфизм, т.е. «раздвоение» биологических видов на мужские и женские особи. При этом дифференциация полов оказывается «выгодной», адаптивной формой информационного контакта со средой, обеспечивающего специализацию по двум главным направлениям эволюции: сохранения и изменения.

Существование любой системы мироздания (физической, биологической, социальной) представляет собой двуединый процесс сохранения и изменения (сохранения через изменения). Прекращение изменений системы в условиях постоянно изменяющейся среды означает в конце концов гибель системы как таковой. В едином процессе самодвижения, самоорганизации материи, мироздания совершенствуются механизмы адаптации (приспособляемости), «выживаемости» систем, в том числе путем повышения уровня их организованности. Биологические системы несравнимо «выше» (сложнее) по степени организованности, чем физические, а социальные - выше, сложнее, нежели биологические системы. Повышение уровня организованности (уменьшение энтропии системы, рост негэнтропии) сопровождается дифференциацией систем (живые организмы и их сообщества значительно дифференцированнее физических систем, а социальные организмы - общества - более дифференцированы, чем биологические). При этом, чем «выше», организованнее система (животное, популяция, общество), тем оно дифференцированнее. Мы еще вернемся к этому чрезвычайно важному для социальных наук, криминологии в частности, положению. А пока заметим, что дифференциация полов, по В.А. Геодакяну, лишь проявление более общего «принципа сопряженности подсистем»: «любая адаптивная, следящая система, эволюционирующая в изменчивой среде, дифференцируясь на две сопряженные подсистемы, специализированные по консервативным и оперативным аспектам эволюции, повышают свою устойчивость в целом»^[381].

Применительно к рассматриваемым вопросам полового диморфизма, эволюционной роли полов это означает, что женский пол обеспечивает сохранение генофонда, потомства, популяции, отбор и закрепление адаптационно полезных свойств. Образ женщины как «хранительницы домашнего очага» приобретает не только историческое обоснование (женщины берегли, поддерживали огонь, когда мужчины уходили на охоту), но и биологическое, эволюционное.

Мужской же пол «отвечает» за изменения, эволюционные преобразования путем поиска, проб и - ошибок... Вот почему у мужчин выше поисковая активность, исследовательский инстинкт, рискованность поступков. Вот почему «все профессии, виды спорта, игры, хобби сначала осваивали мужчины, потом женщины. Даже социальные пороки (пьянство, курение, наркомания, азартные игры, преступность) были присущи вначале мужчинам, потом включались женщины»^[382]. Вот где, наконец, выявляется криминологический аспект темы! Но уж то, что оказалось полезным, адаптивным для выживания, сохранения, благополучия семьи и рода, женщины выполняют лучше, совершеннее мужчин. Кстати говоря, мужской пол расплачивается за свою роль авангарда биологической эволюции и социальных изменений. пониженной жизнеспособностью. Так что объективно «слабым» полом является мужской, а не женский. Продолжительность жизни - важнейший индикатор «качества жизни». Так вот, сегодня в мире продолжительность жизни женщин в среднем на 4 года больше, чем мужчин, а в России - на 14 лет!^[383] И прозвучавший еще в 1976 г. призыв отечественного демографа Б.Ц. Урланиса «Берегите мужчин!» намного серьезнее, чем отношение к нему.

Итак, инновационная «миссия» мужчин (вообще - самцов; не следует забывать, что концепция В.А. Геодакяна распространяется на весь мир живого), их повышенная поисковая активность, более широкий разброс поведенческих форм, включая рискованные в самом широком смысле слова (от альпинизма и мотогонок до наркотиков и преступлений), составляют биологические предпосылки большей, по сравнению с женщинами (самками) амплитуды девиаций (отклонений) в поведении от признаваемой обществом «нормы». В.А. Геодакян в цитируемой работе называет это «двумя зонами патологии», «плюс и минус отклонениями от нормы». Мне представляется предпочтительным говорить о позитивных (научное, техническое, художественное и др. творчество) и негативных (пьянство, наркотизм, преступность и др.) девиациях^[384]. Как бы то ни было, но мужчины относительно активнее как в социальном творчестве, так и в социальной «патологии». Женщины же «нормальнее», гармоничнее в своей жизнедеятельности.

Выше (табл. 3.7) были приведены некоторые сведения, свидетельствующие о пониженной «криминогенности» женщин. Продолжим этот анализ. В табл. 6.1. представлены в динамике (1987-2007 гг.) доли (в % от общего числа преступлений) и коэффициенты криминальной активности мужчин и женщин по некоторым видам преступлений. С помощью коэффициента криминальной активности можно нагляднее представить «вклад» каждого пола в тот или иной вид преступного поведения.

Половой диморфизм проявляется и в иных криминологически значимых фактах. Так, женщины безусловно реже совершают убийства, но уж если совершают, то чаще доводят задуманное до конца (доля покушений на убийства у женщин ниже, чем у мужчин). Очевидно, женщина способна на убийство лишь в исключительных обстоятельствах, и тогда уже более «последовательна» в осуществлении задуманного. Женщины более ригористичны по отношению к мерам наказания, они в большей степени, чем мужчины, высказываются за сохранение и широкое применение смертной казни, за применение более тяжких наказаний к преступникам. Вероятно, в них говорит инстинкт защиты детей, семьи, домашнего очага от преступных посягательств (природная функция сохранения).

Таблица 6.1. Удельный вес (%) и коэффициент криминальной активности (Ка) мужчин и женщин в России (1987-2007)

Возраст

Возраст, взятый сам по себе, отражает лишь длительность индивидуального существования. Однако все природные свойства человека (включая пол, возраст, этническую принадлежность, интеллектуальные и физические характеристики) опосредованы обществом, включенностью человека в общественные отношения. Нормативность поведения существенно зависит от степени социализации индивида, степени его включенности в общественные отношения.

Социализация индивида, как функция общества, состоит в том, что оно, во-первых, предоставляет своим членам определенный набор социальных позиций (в сферах экономики, труда, политики, образования, быта и досуга). Во-вторых, формирует (путем воспитания, образования) свойства, необходимые для замещения этих позиций и перемещения по ним (карьера). В-третьих, определяет механизм распределения и перераспределения индивидов по социальным позициям.

Ясно, что степень социализированности зависит, помимо иных многочисленных факторов, от стадий социализации, прохождения индивидом различных возрастных фаз разви- тия^[385].

Молодость - это период бурного расцвета всех сил и способностей человека: интеллектуальных, физических, волевых, эмоциональных. «Акме» («пик» расцвета) деятелей науки и искусства приходится, как правило, на молодые годы: до 30 лет у химиков, 23 года у математиков, 32-33 года у физиков, около 30 лет у изобретателей, 20-25 лет в хореографии, около 35 лет - в области музыкального и поэтического творчества^[386]. Еще раньше проявляются спортивные таланты.

Вместе с тем, на молодые годы приходится и «пик» негативных девиаций. Это не удивительно: не получив - в силу различных причин - возможность самоутвердиться в активной позитивной (творческой) деятельности, самоутверждаются в негативной, преступной («двойная неудача» по Р. Мертону).

Удельный вес различных возрастных групп в преступности представлен в табл.6.2.

Раса (этническая принадлежность)

В бывшем Советском Союзе идеология «дружбы и братства всех народов» (хорошая по сути, но не отражавшая реальной действительности) исключала статистические наблюдения и криминологические исследования зависимости уровня и структуры преступлений от этнической принадлежности лиц, их совершивших^[387]. Эта традиция перешла и к современной России. Создалась довольно сложная ситуация. С одной стороны, знание этнического состава лиц, совершивших преступления, небезразлично для криминологии и профилактики преступлений. С другой стороны, многочисленные этнические конфликты на территории России и бывшего СССР, сформировавшееся предубеждение по отношению к «лицам кавказской национальности» (не существующей в природе!), к «понаехавшим тут» могут лишь подогреваться публикуемыми сведениями (когда они появляются) о неодинаковой криминальной активности представителей различных этносов.

При этом вряд ли население в целом, да и некоторые представители правоохранительных органов будут разбираться в «тонкостях»: повышенная «криминальность» зависит не от расовой (этнической) принадлежности, а от того, что лица одной культуры оказались перенесенными, по разным причинам, в другую культуру; мигранты, независимо от этнической принадлежности, всегда хуже адаптированы к условиям жизни «коренного населения»; мигрируют чаще всего не от хорошей жизни; мигрируют или отправляются «на заработок» в другие страны и регионы наиболее активные - молодые мужчины, чья «повышенная» криминальная активность рассмотрена выше.

В зарубежной криминологии, особенно американской, ис-

Таблица 6.2. Динамика криминальной активности различных возрастных групп в России (1987-2007),

следованиям расового (этнического) фактора уделяется значительное внимание^[388].

Социальное положение (социальный статус)

При рассмотрении этого важнейшего для криминологии, как и всякой другой общественной науки, понятия мы вновь вынуждены отвлечься на «некриминологические» рассуждения.

Понятия «класс», «социальная структура», «социальная стратификация», «социальный статус» - одни из основополагающих в общественных науках и - одни из наиболее дискуссионных. Это не удивительно, поскольку они отражают фактически неравное положение в обществе людей, «равных» по своей природе, а потому отягощены многочисленными идеологическими и политическими мифами и предрассудками.

Общепризнанно, что приоритет в разработке понятия «класс» принадлежит К. Марксу и М. Веберу. При этом К. Маркс сводил социальное неравенство к производственным отношениям, а основным критерием классовых различий у него служила собственность на средства производства. М. Вебер наряду с решающим значением собственности учитывал еще два критерия социального неравенства - власть и престиж.

Нельзя не назвать и классические исследования социальной структуры, социального неравенства и социальных перемещений Э. Дюркгейма^[389] и П. Сорокина^[390].

Заслуги К. Маркса в обосновании «классового подхода» неоспоримы. Именно он показал существенную зависимость всей жизнедеятельности людей, их образа жизни, основных поведенческих стратегий от занимаемой социальной позиции в структуре общественных (прежде всего, производственных) отношений, от классовой принадлежности индивидов. «Какова жизнедеятельность индивидов, таковы и они сами. То, что они собой представляют, совпадает... с их производством - совпадает как с тем, что они производят, так и с тем, как они производят. Что представляют собой индивиды, - это зависит, следовательно, от материальных условий их производства»^[391]. Общественное разделение труда приводит к закреплению социальной деятельности за определенными индивидами (их группами). Разделению труда соответствует и «разделение» распределения и потребления: «Вместе с разделением труда... дано и распределение, являющееся при том - как количественно, так и качественно - неравным распределением труда и его продуктов»^[392]. Таким образом, «разделение труда делает возможным - более того: действительным, - что духовная и материальная деятельность, наслаждение и труд, производство и потребление выпадают на долю различных индивидов»^[393]. Так общественное разделение труда определяет, в конечном счете, социальную дифференциацию, деление общества на классы и социальные группы (слои, страты), социальное неравенство. С разделением общества на классы люди «находят уже заранее установленными условия своей жизни: класс определяет их жизненное положение, а вместе с тем и их личную судьбу. Личность обусловлена и определена вполне конкретными классовыми отношениями»^[394].

К этим чрезвычайно важным положениям марксизма требуются некоторые комментарии.

Во-первых, общество было структурировано и до его разделения на классы (и не только человеческое общество: животные, живущие стадами и семьями, имеют свою иерархию и «неравенство»!).

Во-вторых, социальная дифференциация - прогрессивное явление, свидетельствующее о возрастании степени сложности, степени организованности общества как системы. Ибо всякое усложнение, повышение организованности сопровождаются все большей дифференциацией целого. Так что надежды К. Маркса, Ф. Энгельса и их последователей на «ликвидацию» социального неравенства - утопичны и... реакционны. Речь может идти лишь о «смягчении» социального неравенства и об определенных социальных гарантиях и компенсациях.

В-третьих, класс, классовые отношения и классовая принадлежность определяют судьбу человека не жестко, не фатально, а вероятностно.

В-четвертых, со временем жесткость классовой структуры ослабевает. Если социальная структура феодального общества практически не допускала перемещений из класса в класс (минимальная социальная мобильность), капиталистическая система времен К. Маркса допускала такие перемещения de jure, но существенно ограничивала их de facto, то индустриальное и постиндустриальное общества обеспечивало - до поры, до времени - сравнительно свободную вертикальную мобильность. К сожалению, современное общество постмодерна вновь ограничивает de facto эту мобильность^[395].

Один из крупнейших современных социологов И. Валлер- стайн полагает, что мир разделен на «центр» и «периферию», между которыми существует неизменный антагонизм. При этом государства вообще теряют легитимность, поскольку либеральная программа улучшения мира обнаружила свою несостоятельность в глазах подавляющей массы населения Земли^[396]. В другой работе он приходит к убеждению, что капиталисти-

ческий мир вступил в свой терминальный, системный кризис^[397].

Н. Луман называет два принципиальных следствия развития современного капитализма. Во-первых, «невозможность для мировой хозяйственной системы справиться с проблемой справедливого распределения достигнутого благосостояния»^[398]. С проблемой, когда «включенные» имеют почти всё, а «исключенные» — почти ничего. И, соответственно, во-вторых, «как индивид, использующий пустое пространство, оставляемое ему обществом, может обрести осмысленное и удовлетворяющее публично провозглашаемым запросам отношение к самому себе».

Автор «индустриального общества», Джон Гэлбрейт писал еще в 1967 г.: «Для рабочего, лишившегося заработка на джутовой фабрике в Калькутте, так же как и для американского рабочего в период великой депрессии, вероятность найти когда-нибудь другую работу очень мала... Альтернативой его существующему положению является, следовательно, медленная, но неизбежная голодная смерть»^[399]. Позднее, в 1973 г., Дж. Гэлбрейт напишет об экономических лишениях — голоде, позоре, нищете, «если человек не хочет работать по найму и тем самым принять цели работодателя»^[400]. Не выступают ли, следовательно, «цели работодателя» фактором насилия?

Экономическая теория развивалась сама по себе. Экономическое насилие и его жертвы существовали сами по себе. И «в результате экономическая теория незаметно превратилась в ширму, прикрывающую власть корпорации». Если это было ясно для Дж. Гэлбрейта к 1973 г., то дальнейшее развитие экономики и ее главных субъектов — банков и ТНК лишь подтвердили диагноз.

В «Размышлениях в красном цвете» (явный намек на коммунистическую доктрину), С. Жижек демонстрирует фактически завершенный раскол мира на два полюса: «новый глобальный класс» - замкнутый круг «включенных», успешных, богатых, всемогущих, создающих «собственный жизненный мир для решения своей герменевтической проблемы»^[401], и - большинство «исключенных», не имеющих никаких шансов «подняться» до этих новых «глобальных граждан».

При этом оба мира неразрывно связаны между собой. Точно так же, как «пороки» капиталистических отношений с их «достоинствами»: «Парадокс капитализма заключается в том, что невозможно выплеснуть грязную воду финансовых спекуляций и при этом сохранить здорового ребенка реальной экономики: грязная вода на самом деле составляет «кровеносную систему» здорового ребенка». Поэтому (и не только) - «даже во время разрушительного кризиса никакой альтернативы капитализму нет».^[402]

В результате автором предлагается «расширенное понятие кризиса как глобального апокалиптического тупика, в который мы зашли».

Так что зависимость от «своего» класса (страты), социального положения сохраняется. Детям представителей высших страт значительно легче получить элитарное образование, престижную профессию, сделать карьеру, нежели выходцам из «низов». Многочисленные исключения лишь подтверждают статистически значимую закономерность. Более того, есть печальные основания полагать, что социальная поляризация в современном мире не сокращается, а возрастает, принимая глобальный характер. Речь идет о процессе включения/ис- ключения (inclusion / exclusion), о котором говорилось в гл. 5.

События 11 сентября 2001 г. (террористические акты в Нью-Йорке и Вашингтоне) выдвинули эту проблему на уровень реальной международной и внутренней политики государств, ибо терроризм порождается исключенностью отдельных стран, социальных групп, людей из современной жизни Западной цивилизации с ее благами (действительными или кажущимися).

Большие социальные группы людей (классы, страты), отличающиеся неравными возможностями, выстраиваются в «социальную пирамиду», верхушку которой образуют высшие слои (элита), середину занимает «средний класс», а в основании пирамиды находятся низшие классы, «андеркласс» (underclass). «Социальные различия становятся социальной стратификацией, когда группы людей выстраиваются иерархически вдоль некоторой шкалы неравенства, которое может выражаться в различии доходов, состояний, власти, престижа, возраста, этнической принадлежности... Представители различных страт, соответствующих различным уровням стратификационной иерархии, обычно обладают схожими жизненными шансами и жизненными стилями»^[403].

Существует много классификаций современной социальной стратификации в развитых странах. Одна из распространенных -классификация Дж. Голдторпа, насчитывающая 11 страт, составляющих три класса (служебный, промежуточный, рабочий)^[404]. Широко известна у нас стратификация в виде также трех классов (высший, средний, низший), причем средний подразделяется на высокий средний, средний средний и низкий средний.

Во времена советской власти по идеологическим соображениям было принято деление общества на рабочий класс, колхозное крестьянство и «прослойку» служащих. В настоящее время, в связи со сложной переструктуризацией российского общества, нет общепринятой стратификации и отечественные авторы выделяют различное количество страт^[405].

Приводя в качестве примера распределение различных преступлений по социальным группам (табл. 6.3), мы вынуждены исходить из группировки, принятой полицейской статистикой.

Как явствует из приведенных данных, неуклонно снижается доля рабочих и работников сельского хозяйства, что объясняется, прежде всего, резким их сокращением в населении; устойчиво невелика доля служащих в «общеуголовной» преступности при ее естественном возрастании в преступлениях «беловоротничковых». Парадоксально высок удельный вес рабочих среди растратчиков при относительно низком - среди служащих. Это может быть объяснено «селективностью» деятельности милиции и уголовной юстиции, когда репрессии подвергаются «козлы отпущения», а не «белые воротнички». Удивительно высокий удельный вес рабочих и лиц без постоянного источника доходов во взяточничестве объясняется тем, что названные категории являются взяткодателями (нередко - вынужденными обстоятельствами). Но особенно знаменателен устойчивый и весьма значительный рост числа и доли лиц, не имеющих постоянного источника доходов, и безработных, т.е. - «исключенных»...

Остается добавить, что не только «криминальность», но и виктимность зависит от социально-экономического статуса, принадлежности к той или иной социальной группе^[406].

Иные факторы

По только что изложенным соображениям прослеживается связь между социальным происхождением и вероятностью совершения тех или иных преступлений. Это очевидно в тех

Таблица 6.3. Доля (%) различных социальных групп в структуре преступности в России (1987-2006)

*По понятным причинам сведения о предпринимателях и безработных за 1987 и 1991 гг. отсутствуют.

случаях, когда социальное происхождение обусловливает социальное положение. Попытка выявить зависимости между социальным происхождением и различными формами социально значимого поведения предпринималась нами еще в начале 70-х годов прошлого столетия³⁷.

Многочисленными отечественными и зарубежными исследователями отмечается корреляционная связь преступности с уровнем образования: чем он выше, тем меньше вероятность совершения «общеуголовных» преступлений и тем выше - «беловоротничковых». С нашей точки зрения, роль образовательного фактора опосредуется принадлежностью к тому или иному классу (страте).

Не менее известна относительно повышенная криминальная активность мигрантов, чья адаптация в среде «коренного» населения затруднена со всеми вытекающими последствиями.

В целом «антикриминогенным» фактором выступает наличие семьи, хотя для так называемого «семейного насилия» именно конфликтные семейные отношения провоцируют преступления. Можно сказать, что «хорошая семья» - антикриминогенный фактор, «плохая семья» - криминогенный.

Интенсивность тех или иных преступлений зависит от типа поселения: есть преступления преимущественно «городские» (грабежи, разбои, мошенничество, должностные преступления и др.), есть - «сельские» (в России это - тяжкие насильственные преступления, уровень которых в сельской местности в 1,5-2 раза выше, чем в городах)³⁸. Подробнее данные о городской и сельской преступности в России см. табл.

6.5. Различны уровень и структура преступности в городах - мегаполисах (типа Москвы, Санкт-Петербурга), городах пор-

37. Человек как объект социологического исследования / ред. Л.И. Спиридонов, Я.И. Гилинский. Л.: Изд-во ЛГУ, 1977.

38. Габиани А.А., Гачечиладзе Р.Г., Дидебулидзе М.И. Преступность в городах и сельской местности. Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1985; Забрянский Г.И. Криминологические проблемы села. Ростов-на-Дону: Ростовский ун-т, 1990; Заварзин А.В. Предупреждение правонарушений на селе. Воронеж: Воронежский ун-т, 1983.

Таблица 6.5. Коэффициент криминальной активности* городского и сельского населения России (1984-2007)

*Частное от деления городской (сельской) преступности (%) на долю городского (сельского) населения (%) в соответствующем году.

товых и курортных, старинных и строящихся, крупных и малых, в рабочих поселках.