<<
>>

§ 4. Борьба с должностными преступлениями в сфере осуществления судебных полномочий: по материалам практики Палаты уголовного суда, Палаты суда и расправы и городового магистрата

Начиная с ранних этапов становления и развития отечественной правовой системы, с первых памятников права (Русской Правды и Новгородской судной грамоты), внимание законодателя привлекала проблема возможности нанесения вреда интересам общества и государства со стороны «служителей Фемиды» в ходе реализации ими должностных полномочий.

В условиях же абсолютизма

злоупотребление или превышение должностными полномочиями судей или магистратов рассматривалось не только как причинение вреда подданным российских императоров, но как посягательство на законодательно регламентированный порядок управления государством.

Нельзя не согласиться с Т.М. Сулеймановым в том, что законодательство любого государства во все времена отражало государственный строй, экономический и социальный уклад общества. Это относится и к законодательству о преступлениях против государственной власти, интересов государственной службы и к такому составу преступления как злоупотребление должностными полномочиями[115].

Этапы истории борьбы с должностными преступлениями обозначены закреплением соответствующих составов в отечественном законодательстве. Первым законодательным актом, нормативно закрепившим понятие «должностное преступление» принято считать Соборное уложение 1649 г., в котором «...четко была сформулирована ответственность за неправосудие»[116]. Хотя по существу, как говорилось выше, аналогичные составы присутствовали и в более ранних памятниках права. К должностным преступлениям относились также: попустительство преступникам, небрежное отношение к службе и нарушение порядка работы судебных органов. И.В. Старыгина прослеживает эволюцию норм, предусматривающих наказания за существенно опасные деяния, совершаемые в сфере правосудия, начиная от первых памятников отечественного права (Пространной редакции Русской Правды и Новгородской судной грамоты) до Уголовного уложения 1903 г. Автор обращает внимание на то, что в ст. 186 - 188 Гл. X. Соборного уложения 1649 г., которое продолжало применяться и в начале XVIII в., появляется новый, ранее неизвестный состав преступления - вымогательство путем предъявления поклёпного иска. В условиях волокиты, взяточничества, которые характеризовали суд XVII в., сам факт предъявления иска мог грозить ответчику - даже ни в чем не повинному - большими осложнениями и убытками. Поэтому ему было выгоднее откупиться от вымогательства, чем доказывать свою правоту в суде. Соборное уложение предусматривало простой и квалифицированный виды поклёпного иска. Квалифицирующим обстоятельством являлся рецидив[117]. Наказание за такой вид преступления против правосудия было достаточно суровым: «бити кнутом нещадно и посадити в тюрьму» [118].

В первой половине XVIII в. окончательно сформировались такие составы как взятка и нарушение служебного долга. Указ Петра I «О фискалах и о их должности и действии» от 17 марта 1714 г. возлагал на фискалов обязанность по выявлению «безгласных дел» (дел, проходящих по разряду латентной (скрытой) преступности): «...всякие взятки и кражу казны и прочее, что ко вреду государственному интересу быть может, какова б оное имяни ни было»[119].

С введением в действие Воинского устава Петра I в 1716 г.

«розыск», по выражению В.В. Маташовой, окончательно поглощает «суд». Дела как уголовные, так и гражданско-правовые рассматривались в форме розыска. Создается разветвленная и массивная система судебных органов (особые суды для дворян, горожан, крестьян, специальные коммерческие, совестные, межевые и иные суды; ряд судебных функций выполняли губернские правления, органы полиции и другие органы)[120]. В условиях абсолютизации власти судебные органы не моги не воспринять признаков привилегированной корпорации, которой доверено блюсти законопослушание подданных.

Конечно, как замечает В.В. Маташова, сила доказательств заранее определялась законом, который твердо устанавливал, что может, а что не может быть доказательством. При помощи формального закрепления системы доказательств власть пыталась ограничить произвол и злоупотребления судей. Судьи обязывались основывать свои решения не на личном и произвольном усмотрении, а на объективных доказательствах, определенных законом[121]. В то же время, как признает автор, согласно «Краткому изображению судебных процессов или судебных тяжб» Воинского устава Петра I в процессе доказывания судьи сами вели следствие и сами же решали дело. А учиненный ими «розыск» не давал гарантии от возможного предвзятого подхода к делу. Стороны были всего лишь объектом деятельности суда, который «исследует» дело при помощи пытки (дыбы, кнута, раскаленных щипцов и т.д.), добиваясь собственного признания. Нередко пытали и свидетелей, если они давали разноречивые показания[122].

Значительная процессуальная свобода судьи играла на руку «нечистоплотным служителям Фемиды». В ход шли угрозы, психологическое давление, и даже сговор о фабрикации ложных обвинений с целью получения выгоды в виде «отступных».

Важным этапом нормативного закрепления соответствующих составов стали законодательные установления Екатерины II. Характеризуя правовое регулирование статуса судей и судебных представителей в законодательстве Екатерины II, и в частности, в «Учреждениях для управления губерний Всероссийской империи» от 7 ноября 1775 г., В.А. Воропанов обращает внимание на тот факт, что суды и судьи вошли в единую систему государственных органов и должностных лиц с соблюдением принципа субординации, закрепленного в законах. Нехватка бюрократических кадров возмещалась расширением номенклатуры выборных лиц, а, сглаживая сословные противоречия, монарх предоставил большую часть табельных должностей в судах общественным депутатам, разделив с подданными ответственность за отбор судейских кадров, систематически наставляя выборных лиц в добросовестном исполнении государственных функций[123].

«От судей требовалось поддерживать уважение к судебной власти и достоинству их должности: вести нравственный образ жизни, соблюдать порядок в присутственных местах, хранить тайну совещания и служебной информации, воздерживаться от неофициального общения с фигурантами дел. ... Для руководства в работе суды снабжались нормативно-правовыми актами из действующих государственных органов. Сословные собрания вручали выборным судьям «наставления» к должности с приложением собраний законодательства до новейших указов Екатерины II. ... Имущественная самостоятельность, морально-психологические характеристики сословных представителей ориентировались на стабильность кадров выборной службы, несших личную ответственность за поддержание законности в отношении подданных»[124]. Каковы же на практике были результаты реализации благих намерений законодателя?

К этому периоду относится ряд сохранившихся дел, рассматривавшихся Новгородской палатой суда и расправы: 1) «Дело заседателя Новгородского уездного суда секунд-майора Кобылина Н. в оскорблении и присвоении денег экономического крестьянина деревни Заслуховье Тесовской волости Никитина Г.»[125]; 2) «1780 г. Дело секретаря Олонецкого земского нижнего суда Гаврила Островского в составлении ложного определения по делу о беглом помещика Караулова крестьянине Якове Григорьеве». Вина состояла в подмене определения ложным, с упущением важных по делу фактов[126]; 3) «1780 г. Дело по обвинению Кирилловского уездного стряпчего поручика Дмитрия Казанцова в приеме им не соответственно должности апелляционных денег 25 рублей и за несдачу ведома по делу в 1-й департамент (112 пункт Регламента)»[127].

В фонде судебных документов Новгородского городового магистрата так же имеются свидетельства привлечения к ответственности в 1779 г. за должностные преступления судей Новгородского словесного суда Петра Алексеева Золотова и Леонтея Баженова. Из анализа документа, проведенного Т.А. Данько, следует, что судья Золотов обвинялся в использовании служебного положения в корыстных целях. Воспользовавшись случаем, когда его «товарищ» Баженов получил увольнение на три месяца, Золотов «по злобыкновенной ябеде делает бедным людям обиды. Не по должности его записывает просьбы своею рукою, как и ответы, совсем против показаниев просителей и ответчиков несходственны, но только подбирая масть к масти...». В наказание судьям по указу новгородского наместника Якова Сиверса было решено «призвать Баженова в городовой магистрат, отобрать данный ему из наместничества пашпорт и объявить ему, что бы он в должность свою вступил по-прежнему». А судью Золотова «в противных поступках исследовать и, что окажется правлению рапортовать, а сверх того взять у него, Золотова, шнуровую книгу, отдать под присмотр Баженову и направить в магистрат». Кроме того, Золотов получил 24 часа карцера на хлебе и воде[128].

В определениях сохранившихся дел регулярно встречается ссылка на Г енеральный регламент, то есть устав государственной гражданской службы от 28 февраля 1720 г., составленный при непосредственном участии Петра I. Он действовал до 1833 г. Его 50-я глава предусматривала ответственность за целый ряд «погрешений» против должности: «1. Когда кто злым образом на время, или вовсе, тайно из коллегийных писем и документов что унесет. 2. Или кто под каким-нибудь предлогом неправдиво учинит рапорт (или доношение), или о состоянии дела, и некоторые предложения и прочее тому подобное с умысла удержит, или весьма утаит, и полученный указ в действо не произведет. 3. Или кто протоколы или другие документы переправить фальшиво, и прочее в таких причинах подобное учинит. 4. Когда кто постороннему, кому не надлежит тайности коллегийны сообщить резолюции, прежде времени объявить протоколы, и потом которого члена голос или мнения покажет. 5. Или кто по дружбе, или по вражде, или из взятков, или других намерений что пренебрежет, которое ему чинить надлежало, таковым за преступление как вышним, так и нижним надлежит чинить смертная казнь, или вечная на галеру ссылка с вырезыванием ноздрей и отнятием всего имения; ежели же кто меньшее преступление учинить, как выше писано, таковым за преступление наказания чинить ссылкою на галеру временною, со отнятием всего или части имения, или лишением чина и тяжким штрафом (ежели впервые) по силе прегрешения»[129].

Дело, рассматривавшееся Новгородской палатой уголовного суда о секретаре Олонецкой нижней расправы Степане Чепелеве, обвиняемом в преступлении по должности (1780-1782 гг.), содержит следующее определение: «Правительствующего Сената указ, последовавший на определение Палаты уголовного суда (Новгородского Верхнего земского суда) по делу Олонецкого Нижней расправы секретаря Степана Чепелева в разных непорядках, коим предписываем: хотя означено секретаря Чепелева за отписанные в протоколе сей палаты непорядки и предерзости после Генерального регламента «50» главы и надлежало отрешить от дел: но пока все это им Чепелевым учинено до состояния всемилостивейшего августа 7-го дня Манифеста, которого 9-й пунктом повелено оказавшихся в преступлениях такого рода простить. Следовательно для Чепелева на основании сего всемилостивейшего повеления, освободя от присуждения штрафа, объявить ему в присутствии, чтобы он впредь в исправление должности поступал с лучшим противу прежнего поведением, и поелику Олонецкая область по именному Ея Императорского Величества указу от Новгородской присоединена к Санкт-Петербургской губернии, то для исполнения об нем, Чепелеве, онаго в Петербургское губернское правление послать указ.. ,»[130]

Что касается упомянутого здесь 7-го дня Манифеста, то речь идет о дарованных Екатериной II милостях по случаю открытия памятника Петру I (7 августа 1782 г.)[131].

Следует отметить, что, хотя законодательство и допускало применение к судьям видовых мер юридической ответственности, они чаще всего сводились к наложению штрафных санкций. По выражению В.А. Воропанова, ясных пределов дисциплинарной ответственности, размеров материальных взысканий, предусмотрено не было. Слишком уж большие надежды в этом плане возлагались на контроль со стороны губернского руководства. Кроме того, юридическую ответственность должна была усиливать духовно-нравственная ответственность судей, основанная на публичной присяге[132].

Действительно, отдельные нормы, встречающиеся в законодательстве Екатерины II относительно «штрафования присутственных мест за нерапортование и за неисполнение по посланным указам на сроки» или «неотсылания из Верхних Судов уголовных дел в Нижние Суды для пополнения недостатков в производстве оных»[133], предусматривали лишь штрафы и пени и не могли повлиять на ситуацию кардинально.

Попытки ввести институт фискалов для борьбы со взяточничеством обернулись еще большим беззаконием. Все это дает основание делать выводы о том, что, несмотря на активное развитие российского законодательства в конце XVIII - начале XIX вв., «громоздкость судов, безграмотность судей, низкие жалования привели к всплеску взяточничества во всех судебных местах»[134].

«Устав благочиния» от 8 апреля 1782 г., «Свод законов Российской империи» 1832 г. и «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 г. последовательно продолжили закрепление института ответственности за противозаконные действия должностных лиц. В первоначальном виде «Свод законов уголовных» 1832 г. хотя и состоял уже из двух частей (Общей и Особенной), тем не менее, по содержанию своему носил переходный характер между Соборным Уложением, Артикулом воинским и будущим Уложением 1845 г. В этом, по мнению специалистов, и состоит причина отсутствия в нем принципиальных новелл[135].

Т.М. Сулейманов обращает внимание на то, что именно в Своде законов должностные преступления оказались выделены в самостоятельную группу «нарушений по должности» и им был посвящен специальный раздел «О превышении власти и противозаконном бездействии». Но только в «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» в 1857 г. были внесены некоторые новации, и в таком виде оно вошло в пятнадцатый том Свода законов[136]. В свою очередь, В.С. Ершов и А.Т. Потемкина к Уложению, а именно, главе «О неправосудии», относят традицию определять ответственности за посягательства на интересы правосудия как разновидность должностных преступлений, сохранившуюся в современном законодательстве[137].

Что касается примеров реализации законодательства в практике судов Новгородской губернии, то с января 1793 г. по март 1799 г. в производстве Новгородской палаты суда и расправы находилось дело за № 1448 по обвинению исправника Старорусского нижнего земского суда Е. Дирина, дворянского заседателя С. Черкасова и регистратора М. Фураева в преступлении по службе. Секунд-майор Дирин обвинялся в «зловредных взятках» при рассмотрении спора между помещиками о беглых крестьянах.

Убыток составил 500 руб. Приговор гласил: «Дирина содержать в остроге, из суда уволить»[138].

С февраля 1793 г. по май 1800 г. в рассмотрении находилось дело по обвинению судей Словесного суда г. Старой Руссы П. Лжанина и М. Прудиновского в преступлении по службе. Из прокурорского сообщения из Новгородского наместнического правления в Палату уголовного суда следует, что прокурор получил от старорусского купца Степана Коковкина сведения о том, что тот был вызван в Словесный суд, где судья в грубой форме («понося, называл его вором») требовал от него признания в торговле испорченным вином и в обмере при продаже. Дело против купца было возбуждено по сговору с некоторыми офицерами Московского гренадерского полка, расквартированного в Старой Руссе. Старорусский купец Крутиковский также был обвинен по ложным доносам в продаже в питейных домах испорченного вина[139].

Несмотря на то, что до настоящего времени дошла далеко не вся информация о рассмотренных губернскими судами «преступлениях по должности» в сфере правосудия, общее представление о проблеме и попытках её решения составить можно. Так, из сохранившихся согласно архивной описи дел фонда новгородской Палаты уголовного суда 146 относятся к должностным преступлениям. Из них, 26 дел в отношении судебных чиновников: превышения полномочий, пьянство на рабочем месте, подлоги, фальсификации, халатность и т. д. Из 28 дел о должностных преступлениях, рассмотренных Палатой суда и расправы, осуществления судебных полномочий касаются 5. Таким образом, на долю судебных чиновников приходится примерно 18 % от общего количества «преступлений по должности».

С одной стороны, сам факт изобличения подобных правонарушений, возбуждения уголовных дел и привлечения порочных «служителей закона» к ответственности является показателем должного контроля государства и общества в целом за правосудием. Но, с другой стороны, меры ответственности, применяемой к виновным судьям, явно несоизмеримо мягче по сравнению с теми, которым подвергались частные лица, препятствующие отправлению правосудия. Нельзя не согласиться с А.Э. Яковлевым, констатирующим: «применение к судьям конкретных видовых мер юридической ответственности - редкое явление в российской правовой действительности XV-XIX вв., за исключением, пожалуй, дисциплинарных штрафов с XVIII и до середины XIX в.»[140]

Ситуация с соблюдением законности в рамках судейской «корпорации» на всем протяжении XVIII в. оставалась сложной. Связано это было с общим положением в сфере реформирования государственного управления и судебной власти. Многие намерения законодателя, по общему признанию исследователей[141], так и остались нереализованными из-за недостатка бюджетных средств, неустройства материальной базы судов, влиявшего на скорость рассмотрения дел, из-за хронической нехватки образованных судейских кадров и прочих многочисленных причин, которые, в конце концов, привели к «недееспособности» правосудия. В первой половине XIX в. положение усугубилось еще более. Суд превратился в «мертвый механизм». Специальная ревизия, проведенная в 36 губерниях в 1848-50 гг. констатировала как неотъемлемые признаки судебной системы волокиту, несоблюдение элементарных предписаний закона, бюрократизм, низкий профессиональный уровень судей. В новгородской Палате уголовного суда были обнаружены дела, остававшиеся более полугода без всякого движения, 32 указа Правительствующего Сената не исполненными, 335 дел не разрешёнными, «по коим содержалось 96 арестантов, из них 43 больше года. Неисполненные указы Правительствующего Сената находились в палате с 1835-го, а нерешенные следственные дела с 1837 г. Указы уголовной палаты, подведомственные оной, местами и лицами в установленный срок не исполнялись»[142].

Именно множественность нормативных актов уголовно-правового характера (о которой говорилось выше), «нередко расходящихся по содержанию с нормами Уложения и Артикула», в отечественной историко-правовой науке рассматривается как основная причина «расшатывания правового порядка в государстве»[143]. Правительство пыталось преодолеть пороки, разъедавшие систему правосудия, путем дальнейшей централизации управления и сращивания судебной власти с административной. В 1848 г. избрание председателей судебных палат было заменено назначением, увеличились ассигнования на суд, сократилось делопроизводство. Одновременно усилился контроль за счет создания специальных комиссий и отправки чиновников с проверками в суды[144].

Для современников было вполне очевидно, что «...администрация считала себя превыше юстиции». Как писал в свое время Н.М. Колмаков, «.III отделение .преследовало, по своим понятиям, кажущееся зло и, стремясь к добру, отправляло во многих случаях, ничем не стесняясь, функции судебных мест. Так, оно определяло вину лиц по делам неполитического свойства, брало имущество их под свою охрану, принимало по отношению к кредиторам на себя обязанности администрации и входило нередко в рассмотрение вопросов:

0 том кто и как нажил себе состояние, и какой кому и в каком виде он сделал ущерб»[145].

Таким образом, одни недостатки и пороки правоприменительной деятельности пытались преодолеть, внедряя другие. Недаром исследователи говорят об «исторической слабости» роли юридической ответственности судей в надлежащем отправлении ими правосудия[146]. Радикальные усилия власти по искоренению должностных преступлений в сфере отправления правосудия

современные авторы связывают с Реформой 1864 г. (введением в действие «Учреждений судебных установлений»), а также с пореформенным законодательством (закон «О порядке издания общего наказа судебным установлениям и о дисциплинарной ответственности чинов судебного ведомства»)[147]. Однако ярких свидетельств соответствующей

правоприменительной практики на примере пореформенного суда в Новгородской губернии не сохранилось.

И, тем не менее, практика судов Новгородской губернии XVIII - начала XIX вв. свидетельствует о реальных попытках власти сделать судебные органы собственной опорой, пользующейся непререкаемым авторитетом у населения, возводящей интересы государства превыше индивидуальных и корпоративных, позволяющей повышать эффективность управления империей.

<< | >>
Источник: САМСОНОВ Андрей Алексеевич. СУДЕБНЫЕ ОРГАНЫ НОВГОРОДСКОЙ ГУБЕРНИИ (1727-1917 ГГ.): ИСТОРИКО-ПРАВОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ. Д И С С Е Р Т А Ц И Я на соискание ученой степени кандидата юридических наук. 2016. 2016

Еще по теме § 4. Борьба с должностными преступлениями в сфере осуществления судебных полномочий: по материалам практики Палаты уголовного суда, Палаты суда и расправы и городового магистрата:

  1. § 3. Суды второй инстанции (Верхний земский суд, губернский магистрат, Верхняя расправа) и третьей инстанции (Палата уголовного суда, Палата гражданского суда, Палата судаи расправы)
  2. Руководящие разъяснения Пленумов Верховного Суда РФ и Высшего Арбитражного Суда РФ и другие материалы судебной практики.
  3. Приложение Нормативное постановление № 1 Верховного Суда республики Казахстан «О практике рассмотрения судами уголовных дел о преступлениях, связанных с коррупцией»
  4. Акт о регулировании деятельности Тайного Совета и об упразднении суда, обычно именуемого «Звездной палатой», 5 июля 1641 г.
  5. Можно ли в правилах постоянно действующего третейского суда указывать на полномочия председателя суда назначать состав третейского суда?
  6. § 2. Суды первой инстанции (уездные суды, городовые магистраты и ратуши, Нижняя расправа, Словесный суд, Сиротский суд).
  7. (II.5.3) Полномочия и должностная власть магистрата.
  8. Полномочия Судебной коллегии Верховного Суда Российской Федерации
  9. Неисполнение приговора суда, решения суда или иного судебного акта (ст. 315 УК РФ)
  10. Порядок пересмотра судебных актов и полномочия суда вышестоящей инстанции
  11. «Судебная палата,
  12. 66. ПОЛНОМОЧИЯ СУДА КАССАЦИОННОЙ ИНСТАНЦИИ
  13. Статья 263. Полномочия суда
  14. Возможность суда самостоятельно перейти от рассмотрения иска о реституции к рассмотрению виндикационного иска поддерживалась в судебной практике и ранее.
  15. Материалы судебной практики
  16. Статья 451. Полномочия суда кассационнойинстанции
  17. 3.5. Иные составы должностных преступлений, предусмотренных уголовным законодательством РФ
  18. Статья 424. Полномочия суда апелляционной инстанции
  19. § 3. Наделение апелляционного суда полномочием направления дел на новое рассмотрение