Введение

Часто спрашивают, что Европа дала миру, что является ее уникальным вкладом. Возможно, луч­ший ответ - понятие объективности. Все осталь­ное вытекает из него - идея личности и ее свобо­ды; общее благо, отличное от частных интересов; справедливость как стремление к правде (то есть противоположность мести); этика науки и уваже­ние к эмпирическим данным; философская мысль, которая освобождается от веры и прославляет спо­собность мыслителя мыслить мир и самостоятель­но искать истину; дистанцированность и возмож­ность самокритики; способность к диалогу, нако­нец, само понятие истины.

Универсализм - это разложение объективности. Если объективности можно достичь, отправля­ясь от частных вещей, то универсализм стремится определить частность, отправляясь от абстракт­ного и произвольно заданного понятия. Вместо того, чтобы выводить долженствование из бытия, он поступает прямо противоположным образом. Универсализм состоит не в объективном рассмо­трении вещей, он предписывает отправляться от всеобщей абстракции, из которой выводится зна­ние о природе вещей. Он представляет собой за­блуждение, симметричное по отношению к мета­физике субъективности, которая сводит благо к тому, что «хорошо для меня» или «хорошо для нас», истинное - к внутреннему голосу [for intйrieur] или к междусобойчику. Европейская традиция всегда говорила, что человеку необходимо бороться со своей непосредственно данной субъективностью. Как утверждает Хайдеггер, вся история современ­ности - это история развития метафизики субъек­тивности.

Субъективизм обязательно приводит к реляти­визму (согласно которому, всё равноценно), смыка­ясь, таким образом, с эгалитарным выводом уни­версализма (все равноценны). Релятивизм можно преодолеть лишь за счет произвола моего Я (или произвола нашего коллективного Я): моя точка зрения должна взять верх просто потому, что она моя (или наша). Понятия справедливости и общего блага тут же теряют всякую основу.

Идеология прав человека включает в себя оба этих заблуждения. Она является универсалистской в той мере, в какой намеревается навязать себя вез­де и всюду, не обращая внимания на сообщества, к которым принадлежат люди, на традиции и контек­сты. В то же время она является субъективистской, поскольку определяет права в качестве субъектив­ных атрибутов, принадлежащих исключительно индивиду.

«Коронация прав человека, - пишет Марсель Гоше, - является, несомненно, главным идеологи­ческим и политическим фактом последних двад­цати лет» (Marcel Gauchet, La dйmocratie par elle-mкme, Gallimard-Tel, 2002, p. 326). Права человека, - добавляет он, - стали «идеологическим центром притяжения» всего того, что мы наблюдаем сегод­ня. Они стремятся стать гегемоном и заменить собой всевозможные политико-социальные дис­курсы, которые некогда выстраивались на осно­ве ныне обветшавших или опороченных понятий (традиции, нации, прогресса, революции), то есть их цель - стать единственным компасом для сбив­шейся с пути эпохи, подарить некую минимальную мораль смятенному миру. Они, как говорит Робер Бадентер, являются «моральным горизонтом наше­го времени». Они должны стать «основанием всех обществ», - добавляет Кофи Аннан. В них «в заро­дыше содержится понятие подлинного мирового правительства», - констатирует Жан Даниэль.

И даже больше того. Основываясь на тезисах, объявленных «очевидными» (уже в американ­ской Декларации независимости США 1776 года можно было прочесть: «we hold thиse truths to be self-evident» - «мы считаем эти истины самооче­видными»), они представляются в качестве ново­го Декалога. И как новое основание человеческого порядка, они должны получить священный статус.

Очевидность всегда близка к догматичности, ведь о ней не спорят. Вот почему сегодня критика идеологии прав человека кажется столь же неудоб­ной, святотатственной и скандальной, как неког­да сомнения в существовании Бога. Как и всякая религия, дискурс прав человека пытается выдать свои догмы за абсолют, с которыми невозможно спорить, не выставив себя глупцом, бесчестным или злым человеком. Представляя права челове­ка в качестве прав «человеческих» и «всеобщих», их, естественно, ограждают от критики, то есть от права ставить их под вопрос, и в то же время их противников ненароком выталкивают за пределы человеческого рода, поскольку невозможно же вы­ступать против того, кто говорит от лица челове­чества, и при этом остаться человеком. Наконец, точно так же, как верующие раньше считали своим долгом всеми возможными способами обращать «неверных» и маловерных, сторонники религии прав человека считают, что у них есть мандат на ис­полнение миссии, требующей насадить принципы этой религии по всему миру. Идеология прав чело­века, теоретически основывающаяся на принципе терпимости, несет в себе, как выясняется, нетерпи­мость самого крайнего толка, потенцию абсолют­ного отвержения. Декларации прав - не столько декларации любви, сколько декларации войны.

Но сегодня целью дискурса прав человека явля­ется не только обеспечение суррогатной идеоло­гией, понадобившейся после крушения «больших нарративов». Пытаясь навязать всем людям в мире частную нравственную норму, он стремится вос­становить чистую совесть Запада, позволив ему снова предстать в виде образца для подражания и изобличить тех, кто не желает ему следовать, как «варваров». Если обратиться к истории, «права» слишком часто определялись властителями го­сподствующей идеологии. Дискурс прав человека, связанный с расширением рынка, составляет идео­логический каркас глобализации. Прежде всего, он является инструментом господства, и должен рас­сматриваться именно в этом качестве.

У людей должна быть возможность бороться с тиранией и угнетением, где бы они ни жили. Оспа­ривать идеологию прав человека - это, разумеется, не значит защищать деспотизм, скорее, ставить под вопрос то, что эта идеология является лучшим средством против деспотизма. То есть поднимать вопросы о значимости оснований этой теории, о номологическом статусе этих прав, о возможно­стях инструментализации, объектом которой они могут стать. И в то же время критика идеологии прав человека означает, что нужно предложить другое решение.

Свобода - кардинальная ценность. Она являет­ся самой сущностью истины. Вот почему ее следует вытащить из колеи универсализма и субъективиз­ма. Наверное, неслучайно то, что права человека с такой настойчивостью провозглашаются в обще­стве, которое все больше дегуманизируются, где люди сами все больше становятся объектами, а коммерциализация социальных отношений посто­янно создает новые формы отчуждения. Существу­ет много способов засвидетельствовать людям ува­жение и солидарность. Вопрос свобод невозможно решить в терминах прав и морали. Прежде всего, это вопрос политический. И решаться он должен политически.